Приют героев
Шрифт:
Рене заметно смешался.
– Если я обидел даму, я готов просить прощения… – промямлил он.
– Вы сможете сделать это утром. А пока у нас остались еще два вопроса. Кто за вами гнался, и почему они жаждут крови странствующего пульпидора в седьмом поколении?
– Издержки профессии, – пожал плечами Рене. Из-за горба это выглядело смешно. – Меня пригласили в Черно-Белый Майорат к стратегу тамошнего Аспида.
– В Майорат?
– А что тут особенного? Зубы болят у всех. У впавших в детство рыцарей, у баронов… У вас, к примеру, флюс. А у аспидного стратега, доложу я вам, на редкость запущенный случай! Пульпит – ерунда. С ним я справился
Пульпидор жадно припал к кубку, внесенному клиенталем.
Барон ждал.
– Вообще-то я сам виноват, – напившись, Рене отер усы тыльной стороной ладони. – Добросовестность подвела. Начертал ему на каждом зубе вибро-руну, снял камень, ну и не удержался: исправил прикус… Он в зеркале увидел, и за топор. Я – бежать, стража – за мной. Они ж тупые, черняки эти: если приказ получили – лопнут, а догонят. Кстати, я перед вами в долгу.
– Вы, кажется, говорили что-то о моем флюсе? – с надеждой поинтересовался измучившийся барон. – Не согласитесь ли… э-э… принять участие?
– Да ерунда ваш флюс… Только предупреждаю: будет больно. Недолго, но сильно. Я скажу, когда. Вы не видели, куда делся мой ретрактор?
Ретрактором оказалась знакомая шестопыра. К счастью, она во время поисков – видимо, по тайному велению хозяина – опять увеличилась до шести локтей в длину. Иначе даже при факелах искали бы до утра. Вернувшись в руки горбуна, жуткое орудие начало урчать, свистеть, затем жужжать на противных, дерущих ухо тонах, после чего сократилось и уместилось в ладони пульпидора. Стал ясен секрет возникновения оружия из ниоткуда и исчезновения в никуда. Конрад лишний раз напомнил себе, что перед ним не просто медикус, а медикус-колдун.
– Наследство, – пояснил Рене Кугут. – Семейная реликвия. Батюшка завещал…
Для лечения они уединились в комнате барона. Рене провел ладонью над инструментом, и по серебристой поверхности заскакали солнечные искорки.
– Не бойтесь, это очистка… ну-с, глянем ваш флюсик…
Он цокнул языком: так птичницы подзывают цыплят. Словно в ответ, один из концов ретрактора набух ртутной каплей, сплющился и затвердел серебряным зеркальцем. Во лбу горбуна открылся «третий глаз», строго круглый и без зрачка, светясь ярче шандала-семисвечника.
– Откройте рот… шире… вот так… Не дергайтесь! замрите!
Конрад подчинился, борясь с ужасом, леденящим сердце.
– Ага… вижу… Так я и думал, – удовлетворенно констатировал пульпидор, извлекая инструмент изо рта барона. – Приступим, ваша светлость?
Дальнейшее происходило, как в тумане. Мастерство Рене или усталость, помноженная на глухую ночь, но Конраду казалось, будто лечат кого-то другого, а сам он – лишь отстраненный наблюдатель.
Для начала горбун острым, как ланцет, ногтем начертал на щеке пациента некий символ, контуром напоминавший лист голожаберника. Щеку, и больной зуб, и вообще всю правую половину лица сразу парализовало. Потыкав ногтем в бесчувственную щеку, Рене загадочно хмыкнул и принялся бормотать на птичьем языке. Минуту-другую он что-то выкручивал из воздуха; оставшись недоволен результатом, пустил в ход инструмент, превратив «батюшкино наследство» в холодную змейку со стрекозиным глазком. Змейка скользнула обер-квизитору
Наконец гадина выбралась наружу. Отобрав у змейки невидимую добычу, Рене выругался, швырнул заразу на пол, с ожесточением растоптал и многократно наплевал сверху. «Третий глаз» в его лбу погас и закрылся.
– Чудненько… Сплюньте. Нет, вы плюйте сюда, в лохань…
Барон покорно сплюнул в лохань.
– А сейчас будет больно, как я и обещал. Потерпите.
Пульпидор громко хлопнул в ладоши.
Несмотря на предупреждение, Конрад взвыл громче стаи волкодлаков, тоскующих в брачное полнолуние. Звук от хлопка негодяя-пульпидора вонзился в щеку, проткнул ее насквозь и рассыпался во рту горстью раскаленных углей. «Убью-ю-у-у!..» – буравом вертелось в пылающем мозгу.
Странное дело: сейчас обер-квизитор вполне разделял позицию стратега Черного Аспида.
Боль сгинула так же внезапно, как и накатила. Отирая холодный пот, выступивший на лбу крупными каплями, барон осторожно тронул языком многострадальный зуб.
– Спасибо, сударь. Теперь я понимаю, почему за вами гнались.
– К сожалению, финальный всплеск боли является необходимым компонентом лечения, – сухо откликнулся молодой горбун. – В противном случае я не смог бы восстановить потраченный запас маны, и мои усилия не увенчались бы успехом. Вы совершенно здоровы, ваша светлость.
– Весьма благодарен.
– Полно! Это я вас благодарить должен. Спасенная жизнь и вылеченный зуб – согласитесь, есть разница?
Они вышли в общую залу, где застали Коша Малого с Икером Тирулегой: хомолюпус и загадочный старик оживленно беседовали. Возле них на столе громоздилась батарея кувшинчиков, по большей части, пустых.
– Господа, смею напомнить, нам завтра рано вставать. Клиенталь! Где клиенталь?! Сударю Кугуту необходима комната на ночь.
– А если они вернутся? Стражники? За мной?!
– У меня топчан свободный есть, – вмешался Кош. – Слышь, зубарь, айда ко мне дрыхнуть! Я тебя обороню, ежли что…
К изумлению обер-квизитора, Рене не стал обижаться на «зубаря».
Наверное, понял: бесполезно.
Барон с удовлетворением кивнул и отправился спать.
SPATIUM XIV
СОН В ОСЕННЮЮ НОЧЬ,
или
ЧУЖАЯ ДУША В ПОТЁМКАХ
…ты спишь.
Светлость приглушила свет, пальцами задавив робкий огонек свечи; светлость изволит почивать, отдыхая, пока из-за небокрая не встанет иная, куда более яркая светлость.
Чш-ш-ш…
…Тесная каморка без окон и дверей. Серый свет капает из мелких, незаметных для глаза трещинок в стенах, отчего в каморке царят вечные сумерки. Три крохотные старушечки (сестры?) заняты делом. Одна прядет нить, журча веретеном. Главная, суровая нить на конце раздваивается, растраивается, расходится мириадами зыбких ниточек. Вторая старушечка распутывает эти паутинки, давая возможность свободно исчезать в стенах, в светоносных трещинках, куда ниточки уходят, как рыболовные снасти – в воду. Третья бдительно следит за обрывами, то и дело подвязывая, сращивая, сплетая по-новому. Кажется, сестры беседуют за работой, но слов не разобрать. Кроме деревянной прялки и трех старушечек, в каморке больше никого нет.