Приют Грез
Шрифт:
Тут Элизабет немного склонила головку.
Фриц вдруг весь напрягся. Вот она… Вот она - именно та, которую он искал, - девушка для его картины. Он даже подался вперед. И само лицо, и его выражение - все такое, как надо. Он решил, что сразу же улучит минутку и поговорит об этом с госпожой Хайндорф.
Задумавшись о своем, он совсем пропустил мимо ушей разговор за столом. А ораторствовал большей частью молодой поэт, до того державшийся скромно и молчаливо. Теперь же он говорил без умолку, причем очень возбужденно жестикулировал, назвал Гёте филистером, а его житейскую мудрость «уютом прикаминной скамеечки».
Фриц усмехнулся. Вечно эта трескотня,
Молодой поэт принялся за Эйхендорфа:
– Эйхендорф - эта сентиментальная романтическая размазня - давно устарел…
Но тут Элизабет перебила его речи:
– А я люблю Эйхендорфа!
Юноша умолк, смешавшись.
– Да, - продолжала Элизабет, - он намного душевнее, чем многие современные поэты. Ему совсем не свойственно пустозвонство. И он так любит лес, так любит бродить пешком!
– Готов вас поддержать, - вступил в разговор Фриц.
– Я тоже очень люблю его. Его новеллы и стихи полны неувядаемой красоты. Он очень немецкий поэт! И при этом лишен национальной узости. Нынче это большая редкость.
Сколько раз еще до поездки в Италию я повторял в уме или бормотал ночью вслух его строки:
Как золото звезды блистали, А я был так одинок. Вслушивался я вдали, Где пел почтовый рожок. В сердце моем тревога, Виски мои горячи… Кого прельстила дорога В роскошной летней ночи? [3][3]
Эйхендорф И. Томление. Пер. В. Микушевича.
– Вы были в Италии… - медленно промолвила Элизабет.
– Эта тоска по Италии почему-то сидит в нас, немцах, - заметил Фриц.
– Во всех поголовно. Вероятно, она, эта тоска по итальянскому солнцу, коренится в двойственности немецкой души - точно так же, как и тоска по мраморному храму Акрополя. И Гогенштауфены, из-за своей любви к Италии потерявшие империю и жизнь, от Барбароссы вплоть до юного Конрадина, казненного итальянскими палачами [4] , - и наши художники, поэты, Эйхендорф, Швинд, Гейнзе, Мюллер [5] , Гёте - его «Миньона»…
[4]
Гогенштауфены, династия германских королей и императоров Священной Римской империи в 1138-1254 гг., в 1197-1268 гг. также короли Сицилийского королевства. Последний Гогенштауфен - Конрадин, сын Конрада IV - погиб в Италии в 1268 г. в возрасте16 лет.
[5]
Мориц фон Швинд (1804-1871), австрийский живописец и график.
Иоганн Якоб Вильгельм Гейнзе (1746-1803), немецкий писатель и теоретик искусства.
Вильгельм Мюллер (1794-1827), немецкий поэт-романтик. (Примеч. ред.)
– Ты знаешь край… - затянула было советница.
– Спой-ка нам это, Элизабет, - попросила госпожа Хайндорф.
Ничуть не жеманясь, Элизабет направилась к роялю.
Откинувшись на спинку
– Ты знаешь край…
В саду зашумели кроны деревьев. Сквозь тихие звуки вступления вновь зазвучал чистый девичий голос:
– Ты видел дом…
Наступила тишина. Медленно растаял в воздухе последний аккорд. Элизабет встала и вышла на террасу.
Молодой поэт пробасил:
– Но это же прекрасно!
Какое-то время все молча оставались на своих местах, затем советница предложила гостям разойтись. Но хозяйка дома все еще не хотела отпускать Фрица - ведь он пришел так поздно. И Фриц остался, поджидая, когда хозяйка дома проводит гостей. Тут в гостиную вернулась Элизабет. Фриц только собрался поблагодарить ее за пение, как вдруг заметил, что она плачет. В испуге он схватил ее за руку.
– Да нет, пустяки, - пробормотала Элизабет, - сущие пустяки. Просто на меня что-то нашло. Душа была так полна, что я вышла на террасу. Услышала внизу девичий смех и низкий мужской голос. И тут вдруг накатило. Не говорите тетушке, к тому же все уже и прошло.
– Можете довериться мне, - проронил Фриц.
– Я и сама это чувствую, мне с вами так спокойно, хоть я вас почти не знаю. Мне кажется, вы всегда будете готовы помочь мне, если понадобится помощь.
– Вы совершенно правы.
– Фриц был растроган.
– Своими словами вы очень облегчаете мою задачу. Дело в том, что я собирался обратиться к вам с большой просьбой. Сейчас я работаю над одной картиной. На ней два человека - мужчина и девушка. Мужчина, сломленный ударами судьбы, в полном отчаянии уронил голову на руки. Девушка, глаза и руки которой источают свет, нежно гладит его по волосам. Мужчину я уже написал. А модель для девушки нашел только сегодня. Это вы. Согласитесь ли вы и разрешите ли вас написать?
– А вы очень любите эту свою картину?
– спросила Элизабет вместо того, чтобы ответить.
– Очень. Ведь в ней есть и другая идея. Она должна изображать ту минуту, когда человек находит дорогу от Я к Ты, когда его эгоизм рушится, когда он отказывается жить только для себя и отдает свой труд какой-то общности людей. Молодежи. Или всему человечеству. А то, что, отказавшись от счастья, он все же находит известное утешение и величайшую компенсацию, должна символизировать светозарная девушка. Трагедия творчества…
– Говорят, все художники до такой степени любят свои творения только потому, что они составляют часть их самих.
– Что ж, так, пожалуй, оно и есть.
В комнату вернулась госпожа Хайндорф.
– Стало совсем темно. Может, зажечь свет?
– Не надо, - попросила Элизабет.
– Сумрак так прекрасен.
– Сударыня, мне нужно кое-что вам сообщить. Вы, вероятно, помните, каких мучений стоило мне найти первую модель для моей картины. И вот теперь с потрясающей легкостью я нашел вторую в вашей племяннице. Разрешите ли вы ей позировать мне?
– С радостью, дорогой друг, - ответила госпожа Хайндорф.
– Я так рада, что ваши желания столь быстро исполняются.
– И вы бы не возражали, если бы мы уже вскоре приступили к сеансам?
– Естественно, по мне так хоть завтра…
– А где? Я бы предпочел приходить к вам, хотя у меня в мастерской все под рукой, да и освещение лучше.
Госпожа Хайндорф поглядела на него долгим взглядом, потом перевела его на Элизабет.
– Ну, так как, Элизабет?
Та ответила сияющими от радости глазами.