Приют
Шрифт:
Отупение постепенно прошло. На другой день ей пришлось выдержать долгую беседу с высоким полицейским чином, вежливым и каким-то суетливым. Ее взгляд блуждал по его кабинету. От пола до уровня плеч стены были блестяще-зелеными, выше – кремовыми. Там было два больших пыльных арочных окна, несколько серых металлических картотечных шкафов, на стене висела карта с воткнутыми в нее булавками, над дверью – большие часы. Полицейский спрашивал, где они жили с Эдгаром Старком, что делали, с какими людьми виделись. Стелла рассказала все, что смогла вспомнить, сочтя, что Эдгару это уже не повредит, однако все фамилии
На другой день Макс повез ее домой. Белый «ягуар» стоял во дворе позади полицейского участка. Когда Макс распахнул перед Стеллой пассажирскую дверцу, она взглянула на стену здания и увидела зарешеченное окно камеры, в которой провела две ночи. Макс молча выехал на улицу. С тех пор как ее арестовали, они впервые оказались наедине.
– У тебя усталый вид, – сказала Стелла.
Макс не ответил. Он курил, глядя прямо перед собой.
– Вчера вечером я разговаривал с Джеком по телефону. Мы думаем, полиция не станет выдвигать обвинения, – наконец сказал он.
– Против кого?
Макс глянул на Стеллу. Она, съежась, сидела на переднем сиденье в его плаще. Ощутив его взгляд, повернулась к нему. Он опять стал смотреть на дорогу.
– Против кого?
– Разве не знаешь, что твое поведение было преступным?
Стелле не нравился его тон, ее не интересовало, что он говорит. Она не ответила. Оба смотрели на дорогу.
– Никто не хочет скандала, – сказал Макс.
Стелла не ответила.
– Я и не ждал от тебя благодарности.
Перед ними появился грузовик, и Максу пришлось резко нажать на тормоз, чтобы не врезаться в него. Потребовалось несколько секунд, чтобы обогнать громыхающую машину, и когда они снова поехали с нормальной скоростью, Макс как будто забыл о требовании благодарности. Тут Стелла начала понимать, какими щекотливыми и сложными будут их отношения теперь, когда все кончено. Если кончено. Кончено ли? Он демонстрировал великодушие, избавлял ее от уголовного преследования, защищал. За все это предстояло расплачиваться. Благодарность была только началом.
Наш со Стеллой разговор состоялся в конце октября, прохладным утром, когда туман еще висел над деревьями. Мы прогуливались по огороду, где все началось. Пациенты сжигали сухую листву, и в воздухе стоял запах дыма. Стелла сказала – ей жаль, что она больше не увидит ни весны, ни лета в этом саду. Перемена в ней была заметна. Она стала бледнее, медлительнее, грузнее; в ней появилась степенность. Год выдался урожайным, и земля под яблонями была усеяна упавшими плодами, мягкими, рыхлыми яблоками, светло-зелеными и желтыми, с темными пятнами гнили. Когда мы пробирались между ними, Стелла ухватилась за мою руку. Она сказала, что я ее первый и единственный гость, все остальные кивают ей, здороваются, но не смотрят на нее – она оскорбляет их чувство приличия.
– Ну и как твои дела, дорогая? – спросил я.
– О, Питер, – ответила Стелла, – хуже не бывает. Право же, очень мило, что ты навестил меня. Я думала, ты проникся неприязнью ко мне, как и остальные.
– Я? Неприязнью к тебе? Я не разрываю дружбу так легко!
– Мне следовало знать это.
– Кроме того, я врач и не виню людей за то, что они заболели. Как я мог бы винить тебя за то, что ты влюбилась?
– Всем остальным, похоже, это нетрудно.
– Ну, это потому, что их задел твой поступок. Лишь ощущая боль или предвидя ее, мы начинаем отличать дурное от хорошего.
– Правда?
– Я так думаю. А ты?
Мы подошли к скамье возле оранжереи и сели. Стелла запрокинула голову и закрыла глаза.
– Я так устала, что не способна думать.
Несколько минут мы сидели молча, потом Стелла сказала, что чувство простой дружбы – это блаженство, она не сознавала, как нуждалась в ней.
– Каковы твои отношения с Чарли? – спокойно спросил я.
Стелла открыла глаза.
– Дорогой Питер, – произнесла она негромко. Она была признательна мне за тактичность, за то, что я не спросил про ее отношения с Максом; сказала, что я понял, какие отношения действительно важны. – Я возвращаю его себе. Он хочет любить меня.
– Я буду скучать по тебе, – сказал я.
– Значит, ты уже слышал?
– О Кледуине? Да.
– Знаешь, что это за место?
– Проведывал там пациента однажды. Одни овцы и трактора. Боюсь, тебе там не понравится.
Стелла улыбнулась.
– Овцы и трактора. Я стану сельской жительницей, и никто не узнает о моем отвратительном прошлом.
Перед тем как уйти, я сказал Стелле то, ради чего пришел, – что я испытываю громадное облегчение, видя, что она не пострадала.
– Ты даже не представляешь, как пострадала, – возразила она.
– Насколько я вижу, ты в целости и сохранности.
Стелла коснулась груди.
– Но не здесь.
– Исцелишься, – сказал я.
– Пожалуйста, навещай меня хоть иногда, – попросила она. – Ты мой единственный друг.
Я пообещал, а потом, когда уходил, она спокойно спросила, не знаю ли я, где Эдгар.
Я ответил, что нет.
Впоследствии Стелла сказала, что ее очень обрадовал мой визит, что с ним исчезла какая-то беспросветность. Она надеялась до отъезда в Уэльс найти во мне серьезную поддержку, подготовиться морально к тому, что ее ждало.
В последующие дни я часто навещал Стеллу. Она была откровенна со мной насчет своих отношений с Максом, сказала, что Макс испытывает отвратительное злобное удовлетворение, видя, как она страдает из-за последствий своей измены. Кажется, он постоянно дает ей понять – сама виновата. «Черт с тобой, – думала она, – я это вынесу, но не примирюсь с твоим ложным спокойствием, видимостью беспристрастности и отвратительным моральным превосходством, которое она маскирует». Макс непременно будет демонстрировать свое великодушие, однако ни за что не даст ей забыть, что она причинила ему боль, вернее, публично его унизила, и будет колоть ее этим, когда ему вздумается. Он считает, сказала Стелла, что такая порочная женщина, как она, не вправе протестовать против его ядовитых уколов. «Это мы еще посмотрим», – думала она и вздергивала подбородок, готовясь к самому худшему.