Про Тихона
Шрифт:
Над рекой уже нависали дымчатые сумерки. Из-за сосенок от костра ввысь ввинчивался сизый столбик, запахло смолистой гарью. Гоше вспомнилось детство, такие же теплые вечера в деревне. Он взгрустнул.
— Ты что, — бригадир неожиданно тронул Пуза-нова за плечо, — устал, друг? Камень, он до печенки достанет. С кепривычки-то. Ну, садись, тут помягче. Уху сварганим двухэтажную. Не едал такой, двойной-то? У меня, друг, сестра — мастерица варить уху. И меня научила. Пальцы оближешь.
Гоша все еще находился под впечатлением дум о далеком,
— В чем ее варить-то?
— Банку приспособим.
Густые сумерки быстро заполнили узкую долину, скрыли горы, дорогу, глубокий заречный лог. Багрян-цевое пламя рвало темный мрак, образуя на поляне светлый алый круг. В черную высь отвесно взвивались блестки искр.
Пузанов полулежал на подстилке, опираясь на гладкий камень, и наблюдал за неутомимым бригадиром. В душе он был сильно тронут. Что, если бы с ними не было этого неугомонного человека?
А Житнев вытащил из бурлящей воды побелевшего в кипятке хариуса, положил на плащ.
— Есть этаж, Гоша!
Он бросил в котел распотрошенного окуня, ложкой помешал воду, сказал:
— Вот и второй этаж, Гоша. Навар, знаешь, какой получится? Ого! Шутишь, две такие рыбины!.. Айда умываться!
От реки вернулись посвежевшими, повеселевшими.
— А Веселов сейчас шашлык жрет, — вспомнил Пузанов, сплевывая и подкатывая головешки в огонь. — Вот человек сволочной, как раньше не разгадали?
Долго молчали, глядя на костер. Думали об одном и том же.
— Знаешь, бригадир, — вдруг горячо заговорил
Гошка, и глаза его блеснули в свете костра. — Вот, значит, стройка. Уйдем мы. Другие люди прибудут. А мое тут останется навечно. В этом котловане, в этой дороге. И чем больше после человека остается доброго, тем, по-моему, он богаче, крупнее. Это ему для собственной совести нужно, для оправдания жизни...
Пузанов сконфуженно умолк, словно застеснялся своего откровения.
— Тихон Пантелеевич, — шепотом вновь заговорил он, — а если сюда невесту вытребовать? Как вы думаете, приедет?
Житнев тоже шепотом отозвался:
— Какая девушка смотря. Если настоящая — приедет.
— Она настоящая! Люба, из механического. Быстрая такая...
— Тогда требуй! — Тихон тепло усмехнулся, пожал локоть товарища. — Требуй. Приедет.
Оранжевая полутьма окутала монтажников, усталость смежила веки. Костер прогорел, чуть слышно булькала вода в банке. За скалой в отдалении скатился камень, царапая уступы, бултыхнулся в реку. Прислушались. Вновь водворилась густая тишина, только сипела сырая головешка в костре да где-то под скалой хлюпала вода.
Житнев думал о том, как добрался Орлов, застал ли дома подрывника, договорился ли. А перед глазами маячила яма с острыми камнями, в ушах звенели удары кувалды. Глаза сами закрывались, но мысли снова и снова возвращались к котловану.
Когда он опять открыл веки, то невольно привскочил. В тусклом свете костра появился Орлов, взлохмаченный, потный, с ввалившимися щеками, Тихон протер
— Вовремя поспел, — проговорил Орлов, сбрасывая на землю буры и жадно нюхая ароматный воздух, идущий от котла с ухой.
Пузанов стал разглядывать с любопытством граненое железо с заточенными концами. Вертел в руках, примерялся.
— Как дела? — спросил Житнев, хотя ему хотелось вскочить и обнять этого скромного делового парня. — Подрывника видел?
Орлов закурил, устало привалился к массивному уступу скалы.
— Придет старик, договорились.
4
Под утро стало совсем свежо, над рекой лег густой туман. Костер потух, укрывшись белым пухом. Под белесым налетом инея очутились травы, шпалы, свежая земля котлована. И оттого на поляне посветлело.
Первым проснулся Пузанов. Ежась и подрагивая всем телом, он заплясал на одной ноге. Вторая отекла и подламывалась, как ватная. Гоша допрыгал до пепелища и стал раздувать угли. Над его всклокоченной рыжей головой поднялось серое облако легкой золы. В предрассветной полутьме заблестели багрянцем угольки, закурился дымок, вспыхнул живой язычок пламени. Лизнув сухие былинки, горячий светлячок отпрянул, мигнул на секунду и погас во мгле средь тонких веточек. Гоша дохнул сильнее: пламя, овладев всей кучей хвороста, кинулось лисьим •хвостом вверх. Кругом стадо совсем темно, только небольшой овал пригорка скупо освещался костром.
У самого огня, подогнув короткие ноги, спал бригадир. Пузанов, слушая невнятное бормотание его, рассуждал:
— Намаялся парняга. Незакаленный, от мамки недавно.
— Ты, Гоша, шаманишь, что ли? — сипло спросил Орлов, протирая глаза и зябко потягиваясь. — Ух, ядрено!
Пузанов засмеялся.
— Замерз? А мне ничего. Греет вот.
Он с силой потянул вниз широкие поля шляпы, которую почти никогда не снимал. Верх ее порвался окончательно, она села на уши, и его голова опута-лась соломенными обрывками. Пузанов смешно хлопал глазами. Оба захохотали.
Житнев спросонья озирался вокруг: где он? Сообразив что к чему, пододвинулся к самому разгоревшемуся костру и лег спиной к жару.
— Дает! — прохрипел он, шмыгая носом. Чувствуя, как отогревается спина, с ужасом подумал об утреннем обтирании холодной водой. — Бр-р-ррр! — Поборов озноб, вскочил.
Рабочие, расширив глаза от удивления, изумленно глядели, как бригадир бросил на камень телогрейку, рывком снял выгоревшую добела когда-то клетчатую ковбойку, стянул узкую желтую майку. Золотистый пух на его теле взъерошился, как на зрелом одуванчике, ясно проступили синие мелкие прожилки на костлявой груди. Оставшись в черных помятых трусах, Житнев отчаянно припустил к реке. Через минуту из плотного тумана послышались его громкое фыркание и азартно охающие выкрики.