Пробить камень
Шрифт:
— Саша, ты когда-нибудь, наконец, закончишь? — не выдержала Ирина. — И сколько тебя можно просить не курить в ванной?!
— Вспомнил, — сказал Турецкий. — Не машинки, а микромашины! — Он поднял голову. — Ты о чем это? А! Все уже давно готово, принимай работу.
Ермилов
«Вы закончили физический факультет Новосибирского университета. Это очень хорошо, что вы не боитесь так резко изменить свою жизнь. Мы приветствуем в наших стенах людей с жизненным опытом и иным образованием. Кстати, оно помогло вам на экзаменах?»
«Вряд ли».
«Итак, Илья Ермилов,
«Немного».
«А поскольку меньше одного балла поставить все равно нельзя и раз уж вы пришли на собеседование, то можно говорить о чем угодно: о футболе, о женщинах. Давайте просто поболтаем. Расскажите какой-нибудь свежий анекдот».
«Я не люблю анекдоты».
«В жизни не встречал человека, который не любит анекдоты! Удивительно, и даже не знаю, что сказать. Удивительно!.. Ну ладно. Вот скажите: вы знаете, что, если хотя бы один выпускник режиссерской мастерской начинает работать в большом кино, считается, что курс был удачным? Как вы к этому относитесь?»
«Но есть же вторые режиссеры, помощники режиссеров, ассистенты, много и других смежных профессий в кино. Режиссеры монтажа, например. Они же все откуда-то берутся? Разве не из оставшихся девяноста процентов?»
«Совершенно не обязательно. На съемочную площадку люди приходят откуда угодно. Но речь не о том. Это вас устроит, Илья? Только честно. Быть ассистентом, бегать за кофе, сигаретами? Ездить за проспавшими артистами? Бесконечно выслушивать чужие „гениальные“ идеи? Делать вид, что так оно и есть? Знаете, сколько бреда выльется на вашу голову? Вы готовы к этому? Вас устроит такая работа? Это действительно то, чего вы хотите?»
«Вообще-то не думаю. Полагаю, что нет. Я сам буду снимать кино. А за сигаретами никого посылать не стану, потому что не курю».
«И какое же кино будете делать сами?»
«Простите, не понимаю».
«Ну, какое кино вы собираетесь снимать? Веселое? Или, может быть, мелодрамы? Триллеры?»
«Я вас не понимаю».
«Что вы не понимаете? Вы поступаете на режиссуру и не знаете, что станете снимать?»
«Можно задать встречный вопрос? Вот у вас бумажник из кармана высовывается. Сколько в нем денег?»
«Это несколько… неожиданно. Не помню, рублей пятьсот. Впрочем, сейчас посмотрю… Вот. Четыреста семьдесят. И мелочью еще десять. Что с того?»
«А сколько денег будет завтра к вечеру?»
«Да как же я могу об этом знать?!»
«Вот видите. А хотите, чтобы я сказал, что сделаю через несколько лет. А моя голова посложнее устроена, чем ваш бумажник, там карманов гораздо больше, не сочтите за нескромность».
…На четвертые сутки поступления, когда приятное возбуждение улеглось, когда малореалистичный поначалу факт приобщенности к альма-матер отечественного кинематографа стал потихоньку элементом повседневного быта, когда уже позвонили с поздравлениями отец из Лондона (он был радиожурналистом на Би-би-си) и мать из Новосибирска (она работала преподавателем физики в университете), Ермилов на рассвете, глядя в потолок, на котором мелькали редкие отсветы проезжающих машин, сочинил сценарий. Выдающийся. Однозначно гениальный. За тринадцать с четвертью минут. И его надо было срочно снимать. Точнее, Ермилов придумал только сюжет, а вот как писать сценарий, он представления
Плотников! Ермилов подскочил на постели. Надо позвонить Плотникову, как он сразу не догадался. С кем же еще поговорить о будущем фильме, как не со своим преподавателем, мастером, ведь так во ВГИКе называют руководителей групп, то бишь мастерских. А уж ему повезло так повезло: Артем Александрович Плотников был человек незаурядный во многих отношениях. Еще вполне молодой, он благодаря своей последней картине «Камнепад» был хорошо известен в Европе, чем в этот момент в России вообще мало кто мог похвастаться.
На вступительных экзаменах, правда, Плотников почти не появлялся, мелькнул на собеседовании, написал на доске два своих телефона, разрешил звонить «в любое время суток, кроме интервала с 11 утра до 9 вечера», предложил задавать вопросы, но тут его попросили на несколько минут зайти в ректорат. После получасового ожидания его помощница Ольга Александровна Боровицкая (второй педагог, на институтском сленге — подмастерье), молодящаяся между седьмым и восьмым десятком дама с вечно незажженной сигаретой между пальцами, унизанными всеми мыслимыми драгметаллами, сказала:
— Ребята, не расстраивайтесь. В эти дни у Артема Александровича очень напряженный график. А тут еще японцы приехали, пытаются уговорить его снимать фильм об императорской семье. Там у них через год-полтора принцесса должна мальчика родить, они вот заранее такие вещи планируют, акция национального значения, понимаете ли.
— Извините за любопытство, — спросил тогда именно Ермилов, — но почему они не доверяют такую процедуру японскому постановщику?
— Просто покойного Куросаву как-то угораздило ляпнуть, что из современных режиссеров ему наиболее близок Плотников, ну и японцы тут же намотали это на свои самурайские усы. Но вряд ли у них что-то получится, потому что Артем Александрович собирается в этом году всецело посвятить себя преподавательской деятельности. А он по гороскопу Весы, и для Весов очень важны их ученики, вы уж мне поверьте. Так что еще наобщаетесь с ним. Ну, до осени. — И, загоняя сигарету в пачку «Житана», Боровицкая покинула аудиторию.
Ермилову редко случалось теребить малознакомых людей, но тут все-таки речь шла о его будущем педагоге и наставнике, о человеке, который совсем скоро должен был стать ему интеллектуально близок. Отрепетировав монолог, Ермилов взялся за трубку.
У одного из телефонов Плотникова неизменно включался автоответчик, но сообщение оставить он при этом не позволял, очевидно, был уже забит, а второй номер оказался мобильным и вообще был заблокирован. Оставалась Боровицкая. Ермилов, правда, не знал, какие фильмы она снимала и снимала ли вообще, но такой человек, как Плотников, не мог иметь случайных помощников. Боровицкая была дома.