Пробка
Шрифт:
— Что делают, а? Ненавижу пробки! По-моему, простояв в ней два-три часа, люди начинают сходить с ума. О чем думаешь, Юра?
— О Нине. Черт его знает! За последний месяц она так сильно изменилась! И то, что ты рассказал… Я уже не знаю, на что была способна моя жена, а на что нет!
— Опустим это, — резко сказал Петров. — Будем исходить из того, что позвонившего в дверь в начале двенадцатого Нина знала. Скажи, братьев Петуховых она могла впустить в дом?
— Ну… — замялся Греков. — Старшего она почти не знала. Они уже несколько лет не виделись. Не думаю, что,
— А младшего?
— Пашку жена просто обожала. Когда она еще работала в библиотеке, он был маленьким и все время там крутился. Нина очень любила детей. Подсовывала ему книжки с картинками, детские энциклопедии. Антонина больничных листов не брала: если Пашка болел, тащила его на работу. Однажды он руку сломал, так две недели с загипсованной рукой, с утра до ночи, торчал в библиотеке. Я помню, как Нина радовалась. Она любила с ним возиться. У нее ведь мог быть сын Пашкиного возраста.
— Значит, она относилась к Павлу как сыну. И если бы он около полуночи позвонил в дверь…
— Думаю, она бы ему открыла. Решила бы, что парню нужна помощь: деньги там, с родителями поссорился или еще чего. Постой-ка… — И Греков задумался. — В тот вечер был звонок к нам на квартиру. Я взял трубку, а там молчание. Потом еще раз позвонили. Проверяли, что ли, где я нахожусь? Узнали, что я в городе и поехали на дачу. Логично. А я этому звонку значение не предал! Вот оно что! Петухов звонил! Послушай… А тот свидетель, который их видел.
— А что свидетель?
— Ты сказал: он возвращался из магазина. Насколько я в курсе, круглосуточно там можно купить только спиртное. Он что, за бутылкой ходил?
— Именно, — вздохнул Петров.
— Небось был уже в нетрезвом состоянии. Выходит, его показания можно оспорить. Мало ли, что мужику спьяну привиделось!
— Можно было бы оспорить, — охотно согласился Петров, — если бы не камешки, которые нашли у Петуховых в квартире.
— Я думаю про младшего: неужели и он там был?
— Надо было следить за парнем. Сами виноваты, упустили. А у него возраст такой. На старшего насмотрелся — бандитской романтики захотелось. Им сейчас хочется все и сразу, молодежи. Ждать мочи нет. А тот небось и в казино водил, показывал: смотри, мол, младшой, как надо жить! Бац — и в дамки! А ты, дурак, пять лет в вузе будешь париться, а потом работать от звонка до звонка, на чужого дядю. И мать давит: учись, ходи на курсы, вытягивай аттестат. Старший-то институт бросил. Липовую справку достал, от армии отмазался. Живет широко, в свое удовольствие. Машина у него иномарка, деньги имеются. Вот Павел и сломался.
Они помолчали. Время шло. Машины по-прежнему стояли. Если и продвигались вперед, то на какие-нибудь сантиметры, не больше. Юрий Греков вытирал пот со лба. В салоне было душно.
— Второй час стоим, — вяло заметил он.
— Да, попали.
— Эти, в автобусе, небось весь коньяк выпили, — кивнул Греков влево, где через ряд затесался между двумя тяжеловозами автобус с подружками Нины. — Голос-то
— Если она и перебрала малость, то сейчас уже протрезвела. От страху.
— Да-а…
Они опять замолчали. Из магнитолы лилась музыка. В паузах жизнерадостный женский голос сообщал о том, какой приз можно выиграть, набрав такой-то номер, и кто из современных исполнителей будет развлекать радиослушателей в ближайшие полчаса. Петров поморщился и стал ловить другой канал.
— Что? Не нравится? — усмехнулся Греков.
— Настроение поганое, а они веселятся. Кепки с майками выигрывают, в путешествия ездят. Есть канал, где звучит только классика. Хочу его поймать.
— Брось. Жизнь-то продолжается.
— Как быстро ты успокоился, Юра.
— А я не успокоился. Просто давно был к этому готов.
— К чему?
— К тому, что Нина может покончить жизнь самоубийством.
— Постой… мы же только что выяснили, что братья Петуховы…
— Ну, были там. И что?
— А камни?
— Ну, украли они камешки. Но к тому, что случилось с Ниной, это не имеет отношения. Лично я уверен: она покончила с собой.
— Ах да! Ты начал мне рассказывать, а нас прервали! Так что там с Ниной случалось по ночам?
— Приступы. Раз уж ситуация так повернулась, я вынужден тебе обо всем рассказать. Нина страдала глубокой депрессией из-за того, что не могла иметь детей. Вот уже много лет она ходила по врачам, обследовалась, а результата никакого. Вот она и впала в отчаяние. Стала странной. У Нины ведь было слабое зрение, но света в комнате она не зажигала, пока не станет совсем темно.
— Почему?
— Боялась, что при свете все равно будет видеть плохо. Специально создавала себе некомфортные условия. И кстати, была еще одна странность. Она выходила из квартиры, запирала дверь и потом нажимала на кнопку звонка.
— Она была забывчива?
— В том-то и дело, что нет! Она звонила в пустую квартиру!
— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил Петров.
— Я неоднократно был этому свидетелем. И в московской квартире, и на даче. Как она стояла на крыльце и звонила в дом, прекрасно зная, что там никого нет. По-моему, у нее начиналась паранойя.
— Ты так хорошо в этом разбираешься?
— А как еще объяснить такое поведение, когда жена подозревает тебя в том, что ты хочешь ее убить? Избавиться от нее? Начинает опасаться за свою жизнь, а когда ночует одна на даче, кладет под подушку пистолет. Не случайно же он оказался у нее под рукой в тот злополучный день! К тому же Нину мучили галлюцинации.
— Галлюцинации? — удивленно спросил Петров.
— Ну да. Ей виделись какие-то чудовища по углам комнаты. Она кричала: «Вот оно! Вон! Лови!» Иногда ей казалось, что чудовище заползло в нее. Нина вполне могла выстрелить не в себя. В это — которое ее мучило.
— Я вот думаю: Нина рассказывала мне все, даже то, что скрывала от тебя, любимого мужа. О своей работе, о гонорарах, о том, где прячет украшения. Почему же об этом она не поделилась?
— А ты как думаешь, сыщик?