Пробуждение
Шрифт:
— Ты поучи меня, Перекатов.
— Это хорошо бы, ваше благородие, да ведь лошадей у нас нет, кроме как у командира сотни.
Приятно скакать. Чувствуешь себя в это время каким-то особенным существом. Обязательно научусь ездить верхом по всем правилам, мечтал я, следуя легким галопом по зимней дороге. Внезапно конь перешел на рысь. Это было уже совсем не то: после нескольких чувствительных толчков я протрясся еще с полверсты строевой рысью, не умея перейти на облегченную. Потянул за поводья. Конь перешел сразу на шаг, а я переместился ему почти на шею. Утвердившись в седле, я шагом
Теперь в полку прибавилось много молодых офицеров, но пока ни с кем из них я близко не сошелся и поддерживал отношения по-прежнему только с Волковым, Речниковым и Стышневым.
Волкову тоже пришлось кое-что претерпеть от генерала Кренке. Генерал смотрел учебную команду, был доволен. Прозвучала труба на обед. Кренке говорит Волкову:
— Можно команду вести обедать. Вы останьтесь!
Ваня «командует»:
— Иван Иванович! Ведите команду обедать.
Тут-то генерал и взял его в оборот:
— Отставить! Вы, прапорщик, до сих пор не знаете, что в строю нет Иванов Ивановичей, а есть чины и фамилии. Извольте подать другую команду. — Ваня вспотел и принужден был гаркнуть:
— Отставить! Прапорщиков Речников! Ведите учебную команду на обед.
Когда команда ушла, Кренке еще долго отчитывал Волкова. Но все это было не без пользы: я решительно взялся за изучение строя «пеший по-конному» и учел урок, полученный Ваней, а он воспользовался моим «опытом». Так мы постепенно постигали тайны строевого командования.
В феврале наш полк перешел на болотный участок. Теперь мы стояли в землянках, в лесу. Занимались мало. Впереди нас на позиции стоял казачий полк. Мы ездили к казакам знакомиться с их расположением в обороне, чтобы, если потребуется, немедленно поддержать их. Сплошного фронта не было: перехватывались лишь дороги, где были устроены блокгаузы, то есть бревенчатые срубы, присыпанные землей, в стенах срубов прорезаны бойницы. Все блокгаузы имели крыши и внутри железные или кирпичные печки самого простейшего устройства.
Есаул — командир сотни — угощал нас чаем и перцовкой. Он беспощадно ругал начальство, засадившее казаков в болото.
Мы провели у казаков весь день и ночь. Ночью они вели себя неспокойно, то и дело вспыхивала стрельба, иногда принимавшая общий характер. Сперва мы настораживались и даже опасливо поглядывали на есаула. Но тот благодушно махал рукой:
— Ерунда. Немцы не дураки, чтобы ночью по болотам лазить. Сидят себе в Пинске да по деревням и в ус не дуют. А станичники от скуки забавляются.
Действительно, никакой стрельбы со стороны противника ни разу за всю ночь мы не слышали.
Жили мы исключительно скучно. Штабс-ротмистр Каринский совершенно исчез, и я единолично командовал сотней.
Обычным развлечением офицеров была карточная игра. Любители преферанса начинали свои пульки с раннего утра и просиживали до позднего вечера. Многие играли в «очко», «темную», «польский банчок». Наибольшей популярностью пользовалось «очко». Некоторые из молодежи настолько увлекались им, что проигрывались в пух и прах. Таких вызывал потом к себе командир батальона, делал им внушение.
В игре в «очко» мне везло: иногда выигрывал довольно крупные суммы. Но я стеснялся своих выигрышей и после них длительное время воздерживался от игры.
Денежное содержание офицеров развозил по батальонам полковой казначей. Обычно он появлялся под вечер, а когда раздавал все деньги, уже была ночь. Куда же ехать в такую пору, да еще с денежным мешком? Казначей оставался ночевать. От нечего делать предлагал сыграть «по маленькой». Предложение принималось. И когда утром казначей уезжал, в его мешке денег находилось немного меньше, чем перед раздачей содержания, с той разницей, что теперь деньги были уже не казенные, а принадлежали ему. Партнеры казначея уныло бродили по землянке или спали: им больше нечего было делать.
Я наблюдал подобные случаи несколько раз и удивлялся тому, что однажды обобранные ловким шулером молодые офицеры давали обирать себя еще и еще раз. От моих попыток удержать их они только отмахивались. В конце концов я принужден был доложить об этом командиру батальона, теперь уже не ротмистру, а подполковнику Белавину. После этого игрок-казначей больше у нас не появлялся.
В феврале всех молодых солдат приводили к присяге. Полковой священник отец Варсонофий Лядов читал текст, солдаты повторяли, затем он осенил всех крестом, и на этом принятие присяги закончилось. В Новогеоргиевской крепости этот обряд был обставлен и выполнен гораздо торжественнее и впечатляюще.
Еще интереснее была исповедь: священник называл вид греха, солдаты отвечали «грешен». Когда было перечислено удовлетворившее священника количество грехов, он разом отпустил их всем присутствующим, а их было более тысячи человек. А ведь нам в училище толковали о тайне исповеди! Значит, религиозные обряды можно приспособить к обстановке. Да и на самом деле. Если бы священник взялся исповедовать каждого солдата в отдельности, то, затрачивая на это дело только по пяти минут, он был бы вынужден сидеть у нас в батальоне, работая по шести часов в день, не менее полумесяца. А при примененном им способе исповеди он затратил на все только сорок — сорок пять минут. Нужно сказать, что солдаты отнюдь не были недовольны. Видно, религиозные чувства не так уж сильны в народе.
В марте наш полк занял позиции от Ляхович к югу, седлая Брестское шоссе, четвертая сотня расположилась западнее Городища по обе стороны шоссе. На позиции стояли два батальона, в каждом все четыре сотни в линию. На сотню приходилось около полуверсты или немного больше. До противника было от четырехсот до восьмисот шагов. Нас разделяла с ним река Щара. Впереди проволочных заграждений выставлялись полевые караулы и секреты. Последние только по названию были секреты, а на самом деле их выставляли в точно определенных местах. Все отличие секрета от полевого караула состояло в том, что в секрете было три человека, а в полевом карауле семь.