Пробуждение
Шрифт:
Наконец радость первой встречи немного улеглась, на столе уже кипел самовар, а из кухни доносился соблазнительный запах моей любимой кулебяки с ливером. Тут я с небрежным видом раскрыл чемодан и медленно извлек из него давно обдуманные, но только вчера купленные подарки. Последовал очередной шквал восторгов и восклицаний. Отец даже за стол не сел, пока не раскурил новую, слегка уже обожженную трубку со специальным трубочным табаком. Комната наполнилась сладким ароматом меда и еще чего-то приятного и нежного. Одним словом, все были рады и довольны.
Иваново стало выглядеть еще более военным, чем было при моем отъезде в феврале. На улицах стало больше солдат и офицеров, то и дело проходили разные команды,
Видел своих сослуживцев Ильина и Дорохова. Оба на костылях — перебиты ноги. Наш знаменитый футболист Никифоров ранен в плечо и отравлен газами — не жилец. Сизов Степан тоже отравлен газами, еле дышит. И много еще раненых, убитых и пропавших без вести. В городе при наших текстильных фабриках открыты заводы и полукустарные заводики, на которых изготовляют корпуса снарядов, мин и ручных гранат.
Много местных лавочников, сыновей извозо-промышленников и подрядчиков воспылали любовью к слесарному и токарному делу и теперь в поте лица трудятся над снарядами и минами, предпочитая иметь с ними дело здесь, в тылу, чем на фронте. Некоторые зятья фабрикантов работают не покладая рук над обеспечением раненых и больных солдат и офицеров.
18 ноября
Сегодня представлялся командиру 199-го запасного батальона полковнику Смирнову. В канцелярии я застал пришедшего раньше меня Речникова и двух незнакомых прапорщиков. Только теперь я увидел, что забыл надеть шпоры, порядочно надоевшие мне. Я снял их на другой день по приезде домой. Пожалел. Но что поделаешь! Писаря в канцелярии перед кабинетом командира батальона неохотно встали при нашем входе. Ни один из нас не знал, что нужно сказать, и писаря, постояв несколько мгновений, опустились на свои табуреты и снова погрузились в бумаги.
Энергичный прапорщик, отрекомендовавшийся адъютантом, узнал наши фамилии и пошел докладывать полковнику. Первым идти представляться выпало на долю незнакомого прапорщика в пенсне, по фамилии Стышнев. Через пару минут он вылетел из кабинета красный и потный. Адъютант вызвал Речникова. Тот, отважно звеня шпорами, скрылся за дверью.
Только теперь Стышнев обрел дар речи: «Господа, снимайте шпоры. Полковник при виде их приходит в раж». Я вздохнул с облегчением, второй незнакомый прапорщик отчаянными усилиями пытался освободиться от шпор. Открылась дверь кабинета. Красный, взъерошенный, с обвисшими усами, вышел Речников, а адъютант провозгласил мою фамилию. Я вошел в кабинет полковника, небольшую комнату, скудно меблированную. Невысокий, краснолицый, толстый и седобородый полковник стоял посреди комнаты. Слегка дрожащим от непривычки голосом я произнес давно вытверженный рапорт. Полковник, посмотрев на мои сапоги, недовольным голосом поздоровался. Я стоически ожидал распеканции, так как по сведениям прапорщиков, ранее побывавших в батальоне, уже знал, что полковник Смирнов любит распекать за дело и без дела.
— У вас, прапорщик, есть шпоры?
— Так точно, господин полковник!
— Где они?
— В чемодане, господин полковник.
— Почему?
— Прошу прощения, господин полковник, я не знал, что должен явиться к вам при шпорах.
— Вот и хорошо, что они у вас в чемодане. Будете командовать ротой — тогда и шпоры наденете. А пока потрудитесь, прапорщик, шпоры не носить.
Последнюю фразу он почти прокричал. Но еще раз взглянув на мои сапоги, лишенные всяких украшений, сказал уже почти милостиво:
— Можете идти, прапорщик!
Сделав налево кругом, щелкнув каблуками и дав ногу — пригодилась артиллерийская выучка — я с победоносным видом вышел в канцелярию, и тут же в кабинет вошел последний прапорщик, я услышал его фамилию — Ращис.
— Ну как? — встретили меня
— Да все в порядке, — небрежно отвечал я. — Полковник очень милый человек.
Они с недоверием посмотрели на меня.
В это время дверь кабинета раскрылась, и из нее бомбой вылетел Ращис, хотя и без шпор, но красный и распаренный. В кабинете бушевал полковник. Дико взглянув на нас, Ращис снова вошел в кабинет, а через мгновение, окончательно взмокший, вылетел оттуда.
Не сговариваясь, мы дружно пошли к выходу, надели шинели и вышли во двор, где нас догнал адъютант.
— Господа! Получите назначение. Приказ будет отдан сегодня.
Оказывается, Ращис, отдавая рапорт, приложил руку к виску, забыв о том, что он без головного убора.
Тут полковник и взял его в оборот:
— К пустой голове руку не прикладывают, устава не знаете, чему вас учили... — и пошел и пошел. — Выйдите вон, прапорщик. Представьтесь еще раз.
Таково была наше первое знакомство с командиром запасного батальона.
Декабрь
Несколько дней, как я — младший офицер третьей роты. Народу в ней мало — только кадры, маршевиков нет. Кадры обучены хорошо. Командир роты бывает в ней редко. Всеми делами вертит фельдфебель Колдобаев, умный, смекалистый мужик лет под сорок. Пытался в первые дни принимать мою шинель и подавать ее. Я решительно отклонил его услуги, сказав, что люблю это делать сам. Тогда фельдфебель завел разговор о стрельбе. Он оказался сибиряком, охотником, что, к слову сказать, не вязалось с его внешним видом богатого деревенского хозяина. Уверял, что попадал белке в глаз. Предложил мне пострелять дробинкой, меня это соблазнило, так как дробинкой я еще никогда не стрелял. Колдобаев взялся показать мне эту премудрость, стреляя в гривенник на десять шагов. Нужно сказать, что стрелял он прекрасно: после каждого выстрела гривенник со звоном летел на пол.
Моя проба оказалась неудачной, я попал в монету только с третьего выстрела. Помня, что у меня обнаружились способности к стрельбе, я сказал Колдобаеву, что через три дня думаю от него не отстать. За эти дни я сделал около сотни выстрелов. Фельдфебель тоже тренировался.
Через три дня устроили соревнование. Фельдфебель предложил стрелять по серебряному пятачку. Это уже было посложнее. Но я был уверен в себе и согласился. Колдобаев немного нервничал и первый выстрел дал мимо, но затем четыре раза подряд сбил пятачок, а я из пяти выстрелов не дал ни одного промаха. Стреляли еще раз по пяти дробинок, Колдобаев усердно прицеливался, положив винтовку на ладонь. Все его выстрелы попали в цель. Но и я стрелял не хуже. Тогда фельдфебель, видимо уязвленный тем, что молодой прапорщик, только начавший стрелять, шутя победил его, несравненного стрелка, предложил стрелять по головкам спичек. Я был в ударе и согласился. Условились сделать по пяти выстрелов. Первым стрелял Колдобаев и попал в цель, я дал промах. Вторым выстрелом Колдобаев снова сбил головку спички. Мои дробинки в спичку попали, но головку не сбили. Сделали еще по три выстрела: фельдфебель попал в цель дважды, а я три раза.
В следующие дни я уже почти без промаха сбивал спичечные головки, приглашая фельдфебеля померяться силами. Но он все время был занят. Соревнование наше не продолжалось.
Колдобаев — он прижился в Иванове — рассказывал мне, что Клязьминский пехотный полк, сформированный в основном из ивановских ткачей, плохо дрался на фронте и под Варшавой почти целиком сдался в плен немцам.
Я не верю этому. Подобных настроений у нас, артиллеристов, никогда не было. А чем пехота хуже? Я видел полк, шедший с Бзуры. Мало там осталось народу, но оставшиеся не были похожи на тех, кто сдается в плен. Врет, собака, фельдфебель! Обидно и за ивановских ткачей, и за русских солдат.