Продана
Шрифт:
– Наверное, это дикая кошка.
– Не думаю, что тут водятся дикие кошки, – сказала я. Мне ли не знать, что дикими бывают только мужчины.
В два часа Марат захотел есть, и мы остановились в каком-то небольшом городке.
– «Вестервик», – прочитала я название на дорожном указателе. Если верить тому же указателю, до Стокгольма было недалеко.
– Пойдем в кафе и отдохнем, – предложил Радик, обращаясь к Марату. – Ты тоже можешь пойти с нами, – крикнул Марат Татьяне, когда уже вышел из машины.
Ей не надо было повторять дважды. Я наблюдала за ними из машины.
Трио было еще то. Марат
Марат всеми способами пытался продемонстрировать мне, что я должна подчиниться ему, примиряясь со своим положением. Татьяну они уже выдрессировали.
Когда я рассказала об этом докторше, она выразилась по-научному:
– Татьяна является хорошим примером, подтверждающим теорию Филиппа Зимбардо.
– А что это за теория?
– О том, как внешняя среда влияет на поведение человека.
– Не верю я в ваши теории.
– Если хочешь, могу рассказать об экспериментах, которые проводил доктор Зимбардо тридцать лет тому назад.
Филипп Зимбардо – это звучало совсем уж по-иностранному. Докторша сказала, что он работал профессором при Стэнфордском университете. Его эксперименты известны всему миру. Если верить докторше, о Зимбардо не слышал только ленивый. Как будто он Джон Леннон, сказала я назло ей.
Что меня раздражало в докторше, так это то, что она никогда на меня не сердилась, как бы я ни пыталась дразнить ее. Я даже пыталась ругаться матом, но она, не повышая голоса, пресекала меня. Она говорила со мной дружелюбно, смотрела сочувственно, а я ненавидела ее сочувствие. Ей не пришлось пройти через то, через что прошла я, для нее это были всего-навсего грязные рассказы. Моя жизнь, мои переживания были для нее лишь эпизодами из истории болезни.
Но, возвращаясь к Зимбардо, ее рассказ меня напугал. Оказывается, этот хрен проводил свои эксперименты в подвалах Стэнфордского университета. Он выбрал двадцать четыре студента и разбил их на две группы: одна группа играла роль заключенных, а другая – тюремщиков. Зимбардо хотел посмотреть, как среда – или, вернее, навязанная роль – влияет на поведение людей. Эксперимент должен был продолжаться две недели, но был остановлен через шесть дней, потому что все в нем пошло наперекосяк. «Тюремщики» через сутки стали мучить «заключенных» как морально, так и физически. Некоторые из «заключенных» стали доносить на своих товарищей, чтобы заслужить у «тюремщиков» право спокойно сходить в туалет или получить лучшую еду. Их не останавливало даже то, что объекты доноса могли подвергнуться пыткам.
Докторша объяснила мне, что Марат и Радик, так же как и «тюремщики» в эксперименте, имели над нами неограниченную власть. В стэнфордском эксперименте «тюремщиков» больше всего прельщала возможность унижать «заключенных» с целью утверждения над ними своей власти. В точности, как в нашей ситуации.
– Получается, Марат не виноват в том, что насиловал нас, унижал и продавал другим придуркам? – спросила я ее.
– Нет, ты не поняла, о чем я пытаюсь сказать. Я считаю, что Татьяна и Эвелина были хорошим примером того, как человек за небольшую льготу
Докторша пояснила, что Татьяна сознательно добивалась определенных привилегий для облегчения своего положения. Получая эти привилегии, она, в своем представлении, поднималась по иерархической лестнице и чувствовала себя выше меня. Это помогало ей выжить.
Но все это болтовня. Я не верила докторше. Говорят, кто работает с психами, сам становится психом. А она и на самом деле была психом. Иначе как можно было прийти к таким дурацким объяснениям поведения Татьяны? Хотя, конечно, она была рада, что мне было хуже, чем ей. Я это отлично знала. Я же видела, как она посмотрела на меня, когда шла в кафе. Это был взгляд победительницы.
Когда все трое вошли в кафе, я заплакала, как ребенок. Я тоже была голодна и мне тоже хотелось кока-колы. Ведь я тоже была человеком! Я била кулаками в спинку переднего сиденья и кричала:
– Вы гады, проклятые суки!
Потом до меня дошло, что я осталась в машине одна.
Одна!
Бес всякого контроля!
Я перевела дыхание. Теперь я могу удрать. Сейчас, в эту минуту!
Как ни странно, особой радости я не испытывала. А если они из кафе увидят, как я убегаю? Они же наверняка убьют меня и тело закопают где-нибудь в лесу. Но, с другой стороны, мы же в городе. Достаточно спрятаться в каком-нибудь подъезде, и они меня не найдут.
Я взялась за рукоятку – дверь была закрыта. Может, заело, подумала я, и попробовала подергать рукоятку со стороны Татьяны. Но и там ничего не вышло. Тогда я переползла на переднее сиденье и начала дергать рукоятки там – машина была закрыта! И я не могла ее открыть!
Отчаявшись, я стала нажимать на все кнопки подряд. Ведь Радик, уходя, нажал на какую-то кнопку, прежде чем захлопнуть дверь. Где же эта проклятая кнопка, которая откроет мне путь к свободе?
Вдруг начала пищать сигнализация. Я так испугалась, что перестала соображать. Я заткнула уши руками и сидела на переднем сиденье, пока не подошел Радик и не открыл дверь. Он нажал на какую-то кнопку, чтобы выключить сигнализацию, и влепил мне пощечину.
– Ах ты, сучка! – прошипел он, опасаясь, что его услышит проходившая мимо женщина. – Если ты не дашь мне спокойно поесть, я из тебя сделаю котлету!
Я переползла обратно на заднее сиденье и сжалась в комок. Радик захлопнул дверь и пошел обратно в кафе заканчивать свой перекусон.
Я дрожала от жалости к самой себе. Почему это происходит со мной? Почему меня продали? Именно меня! И почему Татьяна так заважничала? Почему?
– Ты когда-нибудь видела мыльную оперу? – ответила докторша вопросом на мой вопрос. – Или хотя бы реалити-шоу?
– Почему ты спрашиваешь об этом? – удивилась я.
– Ты когда-нибудь задумывалась над тем, почему люди иногда ведут себя странно? Почему они плетут против своих друзей интриги, меняют партнеров и доносят на друзей?
– Нет.
– Ну, подумай, что движет этими людьми.
– Возможно, желание победить, – предположила я.
– И это тоже. А что еще?
Я задумалась: что же заставляет одних людей топтать других? Жажда власти? Попытка улучшить собственные условия жизни?