Продавец грез
Шрифт:
— Многие гнут спины перед королями из-за того, что те обладают властью. Другие кланяются миллионерам, потому что те имеют деньги. Есть и такие, которые падают ниц перед знаменитостями, потому что те стяжали славу, а я же с превеликим смирением кланяюсь всем вам. Такого чествования я не заслуживаю.
Аудитория обезумела. Люди снова вставали и аплодировали ему. Они никогда не видели, чтобы человек, которому оказываются почести, так торжественно оказывал бы почести собравшимся. Учитель молча ждал, когда утихнут аплодисменты, чтобы продолжать свою речь. Когда же он начал говорить, ведущий прервал его. Мы не поняли, почему ведуший это сделал, поскольку представление,
— Сеньоры, прежде чем этот таинственный и умный человек одарит нас своими волшебными словами, я хотел бы воздать ему должное за все, что он сделал для существующей социальной системы.
Тут ведущий вежливо попросил учителя прерваться, что-бы посмотреть необычный фильм, который будет показан на огромном экране стадиона. В этот момент учителю отключили микрофон.
Началась демонстрация фильма. Мы ожидали, что на экране в честь учителя появятся поля, цветы, долины и горы. Но картина была не о весне. С экрана повеяло суровой зимой, но не в прямом смысле этого слова: трагической зимой человеческой психики. На белом полотнище появился главный вход в большое и старое здание медицинского учреждения. Это была не больница общего профиля, а психиатрическая лечебница, одна из немногих, еще остававшихся в регионе. Стены с внешней стороны были окрашены в темно-коричневый цвет с поблекшими пятнами. В стене было много трещин в виде горизонтальных желобков. Здание было трехэтажным, прямолинейной архитектуры, как бы по контрасту с человеческой психикой, непрямой, непредсказуемой, нелогичной. Внешний вид здания отнюдь не радовал глаз.
Вскоре объектив проник внутрь лечебницы, и в его поле зрения попали некоторые ее обитатели. Кое-кто из них разговаривал сам с собой, у кого-то тряслись руки — эти были напичканы медикаментами. Камера продолжала двигаться вперед по коридорам. Показались пациенты, сидевшие на неудобных скамейках, устремив неподвижный взгляд куда-то далеко-далеко или упрятав голову между ног. Ни один из кадров фильма не сопровождался ни голосом, ни музыкальным фоном.
Это нам показалось чрезвычайно странным. Мы подумали, что это какой-то очень плохой художественный фильм.
Камера в руках оператора дрожала, и создавалось впечатление, что съемку ведет любитель. Время от времени показ прерывался, и на экране появлялось лицо учителя, снятое телекамерой стадиона. Он покачивал головой и казался раздосадованным. Мы не знали, что у него сейчас на уме: был ли он больше сбит с толку, чем мы, или воспринимал чествование с какой-то иной точки зрения, которая нам не была доступна, или просто проникся сочувствием к пациентам, которых увидел. Возможно, позднее фильм продемонстрирует, как учитель облагораживает лечебницу своими мечтами, любовью и солидарностью.
Вдруг, подобно тому, как это бывает в фильмах ужасов, послышался крик. Весь стадион был напуган воплем, раздававшимся в лечебнице: «Нет! Нет! Уходи!»
Это был впавший в отчаяние душевнобольной. Сначала оператор показал дверь палаты. Потом эта дверь начала медленно открываться, и в кадре появился интерьер палаты, где находился переживающий мучительные страхи пациент. Он сидел на кровати, закрывал лицо ладонями и не переставая кричал: «Уходи! Уходи из моей жизни!». Пациент был крайне обеспокоен и находился в состоянии неконтролируемой тревоги, пытаясь изгнать монстров, внедрившихся в его сознание. Ладони все еще закрывали его лицо. Он постоянно раскачивался всем телом, как ребенок, играющий в шофера. Больной был одет в белую мятую рубашку
Голос за кадром спросил:
— Что вас так угнетает?
Звук был слабый, но понять разговор было можно.
— Я боюсь! Я боюсь! Помогите! Мои дети сейчас умрут! Помогите мне убрать их отсюда! — кричал, задыхаясь от страха, пациент. Голос за кадром настойчиво требовал ответа.
— Я пришел, чтобы помочь вам. Успокойтесь. Что вас тревожит?
— Я нахожусь в доме, который рушится, — отвечал потрясенный человек. — В доме, который разрушает сам себя. — Вслед за этим больной заговорил с людьми, которых только он мог видеть и слышать. — Нет! Не умирайте! Меня сейчас засыплет! Не оставляйте меня без воздуха!
Люди, собравшиеся на стадионе, сидели молча. Некоторые стали чувствовать нехватку кислорода. Мы тоже сидели так, словно у нас комок в горле застрял. Пациент пояснил, что отдельные детали конструкции начали отчаянно бороться друг с другом. Мы были в полном замешательстве. Никто ничего не понимал. Мы никогда не слышали, чтобы части дома вступали между собой в борьбу.
Это была высшая точка сумасшествия. Не понимали мы и цели, которую режиссер преследовал, показывая хаос в психике этого человека. Не знали мы также, был ли оператор профессиональным психиатром, собиравшимся позднее использовать отснятый материал для анализа заболевания и лечения больного. Может быть, сейчас появится учитель и вылечит этого пациента, думал я.
— Расскажите мне о ваших видениях, — попросил голос за кадром.
Пациент, не отнимая ладоней от лица, сообшил:
— Потолок кричит: «Я самая главная часть в доме! Я его защищаю, защищаю от солнца и бурь!»
Автор фильма, пытаясь получить как можно больше информации о галлюцинациях пациента, продолжал настаивать:
— Расскажите еще. Чем больше вы говорите, тем лучше будете себя чувствовать.
Пациент, согнувшийся в три погибели от страха, воскликнул:
— Произведения искусства оглушают меня! Они протестуют, протестуют без конца!
— Что они говорят?
— «Мы — единственные в этом доме. Мы самые дорогие. Все, входящие через главную дверь, рассматривают нас и восхищаются нами в первую очередь». — Обливаясь холодным потом, пациент попытался изгнать голос, который его оглушал: — Уходи из моего сознания! Оставь меня в покое!
В этот момент я вспомнил самого себя на крыше здания «Сан-Пабло». Я не терял рассудок, меня не преследовали галлюцинации и я не чувствовал себя умирающим, погребенным в фантасмагории подземной тюрьмы вместе с моими детьми. Если я пережил неописуемую драму, то представьте себе скорбь этого человека, который пересек все границы безумия. Его скорбь заставила вздрогнуть и меня, и всех присутствующих на стадионе. Моника, также имевшая опыт спуска в глубокие ущелья духовной нищеты, заговорила испуганно и едва слышно:
— Как может человеческий ум опускаться до такого уровня отчаяния?
Страдание, показанное на экране, было так велико и так овладело нашим вниманием, что мы на какое-то время забыли о том, что делаем на этом стадионе. Учитель оставался посредине сцены, повернувшись к нам спиной. Он внимательно смотрел на экран. Чувства, которые он испытывал, было невозможно определить. Он, надо полагать, соболезновал несчастью, которое показывали на экране с чудовищным натурализмом.
А пациент, сидя лицом к стене, продолжал говорить: