Продавец прошлого
Шрифт:
— Я уже говорил вам о саранче?
Говорил.
— Всегда, когда идет дождь, я вспоминаю о саранче. Не здесь, не в Луанде, здесь я, конечно, никогда не видел ничего подобного. У моего отца Фаушту Бендиту от бабки по материнской линии было имение в Габеле, мы ездили туда на каникулы. Для меня это было все равно что побывать в раю. Я целыми днями играл с детьми работников, ну еще один или двое белых мальчишек, местных, ребята, которые говорили на кимбунду. Мы играли в войну между индейцами и ковбоями, с рогатками и копьями, которые мастерили сами, и даже с помповыми ружьями; у меня было одно, еще у одного мальчишки — другое, мы заряжали их индийскими яблоками. Индийское яблоко тебе наверно незнакомо: это такой мелкий фрукт, красный, где-то размером с дробь. Из них получались отличные пули, потому что при попадании в цель они лопались, — бац! — пачкая одежду жертвы, словно кровью. Я смотрю на дождь и вспоминаю Габелу. Манговые деревья, которые росли вдоль дороги, сразу на выезде из Кибалы. Омлеты — я больше нигде таких не ел, как те, что подавали на завтрак в Отеле Кибалы. Мое детство наполнено приятными вкусами. Замечательно пахнет мое детство. Я вспоминаю те дни, когда шел дождь из саранчи. Горизонт темнел. Саранча, оглушенная, сыпалась на траву, сначала одно насекомое там, другое — сям, и их тут же,
Мне нравится его слушать. Феликс говорит о своем детстве так, словно он и в самом деле все это пережил. Закрывает глаза. Улыбается.
— Закрываю глаза и вижу саранчу, падающую с неба. Эцитоны, муравьи-кочевники — известны тебе? — спускались из ночи, из-за какой-нибудь двери, ведущей в преисподнюю, и множились, до тысяч, до миллионов, по мере того как мы их уничтожали. Вспоминаю, как я, проснувшись, кашлял, закашливался, задыхался от кашля, глаза щипало в дыму битвы. Фаушту Бендиту, мой отец, в пижаме, русые волосы всклокочены, стоя босиком в тазу с водой, сражался с ордами муравьев с помощью распылителя ДДТ. Фаушту криками отдавал приказы слугам посреди дыма. Я заливался смехом — ребенок все-таки — от изумления. Засыпал, видел муравьев во сне, и, когда просыпался, они по-прежнему были там, посреди дыма, этого едкого дыма, — миллионы челюстей-дробилок, обуянные слепой яростью и ненасытные. Я засыпал, мне что-то снилось, а они проникали в мои сны, и я видел, как они лезут вверх по стенам, нападают на кур в курятнике, на голубей в голубятне. Собаки кусали себе лапы. В ярости вертелись вокруг собственной оси, с воем кружились, пытались зубами выдрать насекомых, вцепившихся между пальцев, крутились на месте, выли, сами себя кусали. Выдирали насекомых вместе с мясом. Двор был весь в пятнах крови. Запах крови еще больше заводил собак. Дразнил муравьев. Старая Эшперанса, которая в то время еще не была такой уж старой, кричала, умоляла: «Да сделайте же что-нибудь, хозяин! Животные мучаются», — и я помню, как отец заряжал ружье, в то время как она тащила меня в комнату, чтобы я всего этого не видел. Я обхватывал руками Эшперансу, утыкался лицом ей в грудь, но это мало помогало. Вот Сейчас закрываю глаза — и вижу. Слышу все, поверишь ли? Я даже сегодня оплакиваю гибель моих собак. Мне не следовало бы этого говорить, не знаю, поймешь ли ты меня, но я в большей степени скорблю о собаках, чем о моем бедном отце. Очнувшись от сна, мы перетряхивали волосы, перетряхивали простыни — и муравьи сыпались, уже дохлые или полудохлые, все еще продолжая кусать наугад, перемалывая воздух толстыми железными челюстями. К счастью, шли дожди. Дождь передвигался по освещенному небу, а мы скакали перед этой стеной воды, очень чистой, вдыхая запах мокрой земли. С первыми дождями появлялись термиты. Они, словно туман, с легким жужжанием кружили ночь напролет вокруг ламп до тех пор, пока не теряли крылья, и утром дорожки были устланы легким прозрачным ковром. Термиты и бабочки казались мне безобидными существами. Раньше все детские сказки заканчивались одной и той же фразой: «и до конца жизни были счастливы», — и это после того, как Принц женился на Принцессе и у них было много детей. В жизни, конечно, ни одна история так не завершается. Принцессы выходят замуж за охранников, выходят замуж за гимнастов, жизнь продолжается, и оба оказываются несчастными, пока не разводятся. Проходит несколько лет, и они, как все мы, умирают. Мы счастливы, по-настоящему счастливы только тогда, когда это навсегда, но только дети живут в том времени, в котором все длится вечно. Я был навсегда счастлив в детстве, там, в Табеле, во время длинных каникул, когда пытался построить хижину среди ветвей акации. Я был навсегда счастлив на берегу речушки, потока воды столь жалкого, что он не удостоился чести иметь название, хотя довольно гордого, чтобы мы считали его чем-то большим, нежели простой ручей: то была Река. Она бежала между посадками кукурузы и маниоки, и мы ходили туда охотиться на головастиков, пускать самодельные кораблики, а еще ближе к вечеру подглядывать за купающимися прачками. Я был счастлив со своей собакой, Кабири, мы оба были навсегда счастливы, выслеживая горлиц и кроликов до самых сумерек, играя в прятки в высокой траве. Я был счастлив на палубе «Совершенного принца» [29] во время бесконечного плавания из Луанды в Лиссабон, кидая в море бутылки с наивными посланиями. «Кто найдет эту бутылку, пожалуйста, напишите мне». Никто так мне и не написал. На уроках катехизиса пожилой падре с тихим голосом и усталым взглядом попытался, без особой уверенности, объяснить мне, в чем заключается Вечность. Я считал, что это другое название длинных каникул. Падре толковал мне об ангелах, а я видел кур. И поныне куры — это самое близкое подобие ангелов из всего, что я знаю. Он говорил нам о блаженстве, а у меня перед глазами стояли куры: вот они ковыряются в мусоре на солнцепеке, роют гнезда в песке, закатывают небольшие стеклянные глазки прямо-таки в мистическом экстазе. Не могу вообразить себе Рай без кур. Я не в состоянии представить себе Господа, разлегшегося на мягкой перине облаков, вне окружения кроткого куриного легиона. С другой стороны, я никогда не встречал злых кур, а вы встречали? Курам, как и термитам, как и бабочкам, несвойственна злобность.
29
«Совершенным принцем» называли португальского короля Жуана II (1455–1495), который во многом соответствовал идеалу правителя, описанному Макиавелли в трактате «Государь». Во время его правления обследовали большую часть земель Западной Африки и открыли мыс Доброй Надежды.
Дождь хлещет с удвоенной силой. В Луанде нечасто увидишь такой дождь. Феликс Вентура вытирает лицо платком. Он все еще пользуется хлопчатобумажными платками — огромными, классического образца, с вышитым в уголке именем. Я завидую его детству. Не исключено, что оно выдумано. Все равно завидно.
Между жизнью и книгами
В детстве, еще до того, как научиться читать, я целые часы проводил в нашей домашней библиотеке, сидя на полу и листая толстенные иллюстрированные энциклопедии,
30
Джон Максвелл Кутзее (р. 1940) — южноафриканский писатель, лауреат Нобелевской премии (2003).
Вспоминаю тесный двор, колодец, черепаху, спящую в грязи. Дальше, за оградой, — уличная суета. А еще я помню дома, низкие, погруженные в мелкий (как песок) свет сумерек. Рядом со мной всегда была моя мать, женщина хрупкая и ожесточившаяся; она внушала мне, что следует опасаться окружающего мира и его бесчисленных опасностей.
— Действительность мучительна и далека от совершенства, — говорила она мне, — такова ее природа, поэтому-то мы и отличаем ее от снов. Когда что-то кажется нам прекрасным, мы думаем, что это всего лишь сон, и надо ущипнуть себя, чтобы увериться в том, что мы не спим: больно — значит, не снится. Реальность ранит, пусть в какие-то мгновения она и кажется нам сном. В книгах присутствует все сущее, зачастую оно изображено более правдиво и не причиняет настоящей боли, как все то, что существует в действительности. Между жизнью и книгами, сынок, выбирай книги.
Мама, моя мама! Отныне я буду говорить просто Мама.
Представьте себе парнишку, который мчит на мотоцикле по второстепенной дороге. Ветер хлещет ему в лицо. Паренек закрывает глаза и разводит руки в стороны, как в кино, чувствуя себя живым и в полном единении с целым светом. Он не видит грузовик, выезжающий на перекресток. Он умирает счастливым. Счастье — это почти всегда безответственность. Мы бываем счастливы в течение тех кратких мгновений, когда закрываем глаза.
Мир тесен
Жузе Бухман разложил фотографии на большом столе в гостиной, копии в формате А4, на матовой бумаге, черно-белая печать. Почти на всех запечатлен один и тот же человек: высокий старик с прямой спиной, с белой-пребелой шевелюрой, доходящей ему до груди; волосы, заплетены в толстые косы, их концы сливаются с жесткой бородой. В том виде, в каком он предстает на фотографиях: в темной заношенной рубашке, на груди которой еще можно разглядеть серп и молот, и с все еще гордо поднятой головой, гневно сверкающим взглядом, — он напоминает древнего правителя, впавшего в нищету.
— Все последние недели я неотступно следовал за ним, с утра до вечера. Не желаете ли взглянуть? Я покажу вам город с точки зрения побитого пса.
а) Старик, со спины, идет по развороченным улицам.
б) Разрушенные здания; стены изрешечены пулями, тощий скелет выставлен на обозрение. На одной из стен — афиша, извещающая о концерте Хулио Иглесиаса.
в) Мальчишки играют в футбол в окружении высоких домов. Страшно худые, почти прозрачные. Они ныряют, подскакивают вверх в пыли, как танцовщики на сцене. Старик наблюдает за ними, сидя на камне. Он улыбается.
г) Старик спит в тени изъеденного ржавчиной военного танка.
д) Старик мочится возле статуи Президента.
е) Старика проглатывает земля.
ж) Старик выныривает из канавы — прямо Бог Непокорный, всклокоченные волосы освещены мягким утренним светом.
— Я продал этот репортаж американскому журналу. Завтра отправляюсь в Нью-Йорк. Пробуду там неделю или две. Может, больше. И знаете, что собираюсь сделать?
Феликс Вентура не стал дожидаться ответа. Покачал головой:
— Это нелепо! Вы же понимаете, что это абсурдно, не так ли?
Жузе Бухман рассмеялся. Это был спокойный смех. Похоже, он забавлялся:
— Когда-то давно, в Берлине, мне неожиданно позвонил один мой друг, детский приятель, из дорогой моему сердцу Шибиа. Он сообщил, что, вознамерившись убежать от войны, за два дня до этого покинул Лубанго, добрался на мотоцикле до Луанды, из Луанды долетел до Лиссабона, а в Лиссабоне пересел на самолет в Германию. Его должен был встретить двоюродный брат, но никто не встретил, и тогда он решил найти дом брата, покинул аэропорт — и потерялся. Он пребывал в подавленном состоянии. Он не знал ни слова по-английски, так же как и по-немецки, и никогда до этого не бывал в большом городе. Я попытался его успокоить. «Откуда ты звонишь?» — спросил я его. «Из автомата, — ответил он мне. — Я нашел твой номер в записной книжке и решил позвонить». — «И правильно сделал, — согласился я. — Никуда не уходи. Скажи только, что ты видишь вокруг, скажи мне, видишь ли ты что-нибудь необычное, привлекающее внимание, чтобы я смог сориентироваться, что-то особенное?» — «Ну, на другой стороне улицы стоит автомат, в нем свет зажигается и гаснет и меняет цвет, зеленый, красный, зеленый, с фигуркой идущего человечка».
Он описывал курьез, подражая голосу приятеля, копируя его манеру растягивать слова, смятение бедняги, вцепившегося в телефон. Снова расхохотался, на этот раз так раскатисто, что даже слезы выступили на глазах. Попросил у Феликса стакан воды. Постепенно успокоился, пока пил:
— Да, старина, я знаю, что Нью-Йорк — очень большой город. Однако ежели я сумел отыскать светофор в Берлине и телефонную кабину перед ним с кандальником, — так называют уроженцев Шибиа, вам это известно? — если я сумел отыскать телефонную кабину в Берлине с ожидающим меня кандальником внутри, я также сумею найти в Нью-Йорке дизайнера по имени Ева Миллер — свою мать, Бог мой, мою мать! За две недели, уверен, я выйду на ее след.