Профессионалы
Шрифт:
— Я… собственно, насчет Пушкина, — промямлил Денис.
— Ах это?.. Просто считайте частью гонорара.
Тут Денис только сообразил посмотреть год издания: оказалось прижизненное.
— Но ведь книжка, наверно, кучу денег стоит?
— Я же сказала: часть гонорара. Впрочем, дело не в том, я просто… м-мм… прислала вам свое любимое, там, где страничка заложена, читали? Ну вот, а еще детектив…
Денис лихорадочно полистал и нашел загнутый уголок.
Мечты, мечты, Где ваша сладость? Где ты, где ты, Ночная радость? ИсчезнулДенис, припомнив свой давешний сон, тот самый, со шляпой, с глухарем-голубем, с женой, даже вздрогнул.
— А знаете, — сказала Кольцова, — эти стихи ведь с некоторыми другими составили Пушкину славу, он их напечатал впервые в 1817 году. И спросил вскоре мнение другого поэта и критика по фамилии Катенин (теперь уж его и не помнит никто, кроме специалистов). Катенин сказал: «Ваше легкое дарование приметно во всем, но хорошими стихами почитаю только одно, и то крошечное: „Мечты, мечты, где ваша сладость?“» Потом, много лет спустя, Катенин вспоминал, что, по счастью, его выбор сошелся с убеждениями самого Пушкина; он вполне согласился, прибавив, что все прочие вообще ни черта не стоят, и он предаст их вечному забвению. Всего наилучшего, Денис Андреевич.
Кругом постели Немая ночь. Вмиг охладели, Вмиг улетели Толпою прочь Любви мечтанья. Еще полна Душа желанья И ловит сна Воспоминанья…— Подождите, Варвара Никитична, — сказал Денис, — не кажется ли вам, что имело бы смысл еще немного незримо поопекать вашу дочь… Возможно, это окажется совершенно лишней мерой и тогда я первый назову себя перестраховщиком, но все же, в сложившихся обстоятельствах…
Ответом ему были короткие гудки.
17
— If you need something yet… — произнесла хорошенькая горничная на ужасающем английском. Она только что сменила полотенца и задержалась у двери в номер, скромно потупившись.
Но Ларри Фримен прекрасно понял, что скромность — не более чем маска, которую персонал гостиницы обязан надевать вместе с униформой, приходя на работу. На самом деле девушка украдкой его разглядывала, рассчитывая то ли на чаевые, то ли на нечто большее, кто знает… Русские девушки легкодоступны. Говорят. Возможно, он заинтересовал ее как мужчина. Почему бы и нет? Выглядел Фримен гораздо моложе своих сорока восьми, и под костюмом легко угадывалась спортивная фигура, а сам костюм, сшитый на заказ, говорил о том, что его хозяин — человек солидный и состоятельный. Поэтому, может быть, девчонка примеряет его на роль богатого спонсора. А то, чем черт не шутит, и мужа? А может, ей просто скучно и захотелось поболтать — например, поправить чудовищное произношение?
На чаевые Фримен не поскупился, а остальное его мало интересовало.
— Спасибо, больше ничего не надо.
Ответил он на русском, чем еще больше заинтересовал горничную. Она, конечно, ничего не сказала, но определенно была удивлена. Его русский — безупречен. Ни малейшего акцента. Может быть, несколько академичен, но вовсе не оттого, что Фримен незнаком с современным российским сленгом. А оттого, что любой язык особенно хорош в своей первозданности, не замусоренный жаргоном, не испорченный глупыми заимствованиями из других языков…
— Извините за доставленные неудобства, — уже по-русски добавила
Какие неудобства?.. Что она знает о неудобствах? В гостиничном номере Фримен чувствовал себя вполне комфортно, и визит горничной это состояние ни в коей мере не нарушил. Конечно, за последние несколько лет, когда Фримен осел в Нью-Йорке, обзавелся собственной квартирой и относительно спокойной работой, он слегка изнежился и размяк, стал получать особое удовольствие от горячих ванн с гидромассажем, от шелковых простыней и бокала вина у камина по вечерам. Но без всего этого он мог легко обойтись, поскольку почти всю жизнь провел на колесах.
И в детстве, и потом в армии он никогда не знал, где окажется завтра. У него не было старого родительского дома, в который он мог бы вернуться повзрослевшим (или постаревшим) со своими детьми (если бы они, конечно, у него были) и рассказать им, что вот на этом дереве у него был шалаш, в котором он хранил свои сокровища, а там, на лужайке, стояла будка, где жила и умерла его любимая собака, а с крыши того гаража он свалился и сломал ногу. Потому что шалаш был в Карлсроке, штат Монтана, на самой границе с Канадой, собака — в Луисвилле, штат Калифорния, а с крыши он свалился в Вайтбридже (штат Флорида). Были дома, квартиры, квартирки, комнаты и фургоны, в армии были палатки, казармы и коттеджи, в которых раз в пару лет менялись хозяева, оставляя вновь прибывшим мебель, посуду, по-военному коротко постриженную лужайку и почтовый ящик с дверцей толщиной в дюйм от многочисленных слоев краски, которыми замалевывалось имя прежнего хозяина и надписывалось имя нового. Он никогда не имел множества вещей, не хранил старый, милый сердцу хлам и даже сейчас, будь в том нужда, уложил бы самое необходимое и самое дорогое в один рюкзак и пару картонных коробок.
И он всегда был одинок. Конечно, у него были женщины, с одной — Клариссой Батгейт (лейтенантом ВВС, диспетчерская служба авиабазы Кларк) — он даже прожил пару лет под одной крышей, да и сейчас, кажется, что-то наклевывается с секретаршей агентства «Феникс» Норой. Но все это мимолетно и несерьезно — секс ради секса, не более. Одиночество, как видно, — его второе имя. А началось все конечно же с детства.
Его воспитала одинокая мать Сара Мария Фримен, у него не было братьев и сестер, даже двоюродных, у него не было друзей, его никто и никогда по-настоящему не любил. Впрочем, и он тоже не любил никого.
Наверное, все могло бы быть по-другому. Если бы не грузовики.
Отец Ларри не был подлецом или негодяем. Они с матерью полюбили друг друга еще в школе и, только закончив ее, поженились. Когда через пару лет появился на свет Ларри, отец работал шофером, возил на грузовике ящики с фруктами, а мама была официанткой в маленьком кафе на заправочной станции. Они выплатили первый взнос за небольшой, аккуратный домик с лужайкой и качелями на заднем дворе, собирались жить долго и счастливо и нарожать еще двух-трех братишек и сестренок для Ларри.
Но все закончилось быстро и плохо. Отец вместе с грузовиком свалился с какого-то моста и погиб. И конечно, жизнь его не была застрахована. И конечно, маленькому Ларри с матерью пришлось отказаться от дома и перебраться в крохотную квартирку на четвертом этаже, в которой противно пахло разваренной капустой от соседей снизу и кошачьей мочой от соседки (совершенно чокнутой старухи) сверху. Хорошо еще, что мать не заставили платить за разбившиеся вместе с отцом фрукты и грузовик, которые тоже застрахованы не были. Ларри было тогда чуть больше трех лет, так что отца он практически не помнил. От той «счастливой полосы», как говорила мать, у Ларри осталось только одно яркое воспоминание: пахнет горячей резиной и смазкой, а он сидит на коленях у отца в необъятной кабине и пытается повернуть огромный руль.