Программист
Шрифт:
Вроде я не сплю и по сторонам не зеваю, но мне никак не удается забежать вперед сюжета. Не удается сделать его управляемым. Хотя, впрочем, сегодня я, нажегся, сделал неплохой рывок. Интересно, с каким выражением лица Телешов будет передавать мне описание программы. Лучше бы он положил его на мой стол, когда меня не будет. Не люблю видеть огорченные лица.
Я иду к станции метро «Аэропорт», подняв воротник щегольского нового полушубка. Я чувствую себя ладно скроенным и крепко сшитым. Я не анализирую, откуда во мне это чувство, эта уверенность, что морозный воздух полезен моим легким. Что заиндевевшие молочно-красные сигнальные огни автомашин полезны моим глазам. Что моему мозгу не пристало метаться в гамлетовской ловушке: идти или не идти.
Я звонил
А еще говорят (но это уже не вслух): если ты парень с головой, покажи, как ты продвигаешься по службе. Не рассказывай, над чем ты работаешь, разве с ходу в этом разберешься? Назови сумму прописью, и всем станет ясно, чего стоит то, что у тебя на плечах. Если ты парень хоть куда, покажи, с какой женщиной ты пришел. Убеждаться лично в твоей обаятельности нам недосуг, а ты покажи товар лицом, и сомнениям конец. Как сложно оцепить человека, особенно если сам этот человек сложен. Оценить по существу. Ведь для этого надо, по меньшей мере, подняться до его уровня. Но к чему такие страсти, когда есть апробированные, универсальные, включающиеся автоматически опознавательные знаки. Не беда, что оценки получаются немного усредненными, грубыми. Далеко не промажем. Талант — он себя окажет. А не окажет — так и черт с ним, найдутся другие, поталантливей. В вузы — конкурсы, на защиту диссертаций — очереди, редакции завалены эпопеями и юморесками. А застрял посреди дороги — слезай и наддай плечом. Даешь тоннаж и километраж, а после уж разберемся, что ты за водитель.
Я иду к станции метро «Аэропорт», где меня ждет Лида, и хоть бы я знал, для чего я иду. Так ведь нет, не знаю. Наверное, и она не знает, судя по тому, что согласилась встретиться только после четвертого звонка. Так, наверное, по инерции, уступила моей настойчивости. Настойчивости, которая проявлялась мною тоже по веков инерции.
Хотя и так это и не так в общем-то. Некий холодок опаляет мне душу. Да, да, есть такой холодок, который не холодит, а совсем даже наоборот. Как тень от самолета, бесшумно скользящая по бескрайнему ровному лугу, как воспоминания, крадущиеся по краю сознания. Красивая, умная… что же вместе? Милая, милая женщина. Я еще не знаю ее, но знаю уже, что она милая, что она дорога мне. Тем, что существует. И я увижу ее сейчас.
Это чувство похоже на тоску, когда по праздникам я слышу по радио военные марши. Военные марши… Это мучительные вставания в темные зимние утра, когда меня отводили на шестидневку в детсад, это очереди за мукой, глухие, волнующиеся очереди, куда на целые сутки исчезали моя мать и старшие сестры, это жестокие драки во дворе, когда изумленные детские глава впервые видели, что тяжелым стальным ломом можно не только скалывать лед… Военные марши… Это немыслимый восторг, восторг, доходящий до галлюцинаций, когда губы сами собой шептали бессвязные клятвы в воинской доблести, а ноги начинали отбивать церемониальный шаг, как те, там, на брусчатке. Это первый сигнал горниста, возвещающий, что жизнь прожить — не поле перейти.
И это так и осталось. Говорят, что жизнь сейчас стала легче. Ну да, это тем, кто родился позже. А для тех, кто жил в послевоенные, сороковые, — тяжесть никуда во ушла. Они взяли ее с собой. Навсегда. Ключи от этого багажа у всех разные. У меня — это военные марши.
Но почему же я вспоминаю их сейчас, когда, подняв меховой воротник щегольского нового полушубка, я иду на свидание к станции метро «Аэропорт»? В них грозная, неумолимая сила, в этих
Мы подошли к месту встречи одновременно с разных сторон. Зимой она не стала, конечно, хуже, чем была осенью. Мы поздоровались и встали рядом. Оба насмешливые, сдержанные, ироничные. Оба в порядке. Для полной картинности нашей пары мне надо было бы, пожалуй, немного прибавить атлетизма, а Лиде немного убавить интеллигентности и вызова в выражении лица. Мы не собирались ни убегать от событий, ни придумывать их. И были готовы на все. Даже на то, чтобы, поболтав пять минут, спокойно разойтись в разные стороны, забыв телефоны и имена.
Но мы так не сделали. Мы не разошлись. Мы перешли Ленинградское шоссе, вернее, половину шоссе, до аллеи на его середине. Лида предложила мне взять ее под руку, что я с готовностью (абсолютно искренней) и сделал. Ее пальто было из очень мягкого материала, и это было для меня важно. Я очень не любил жесткие материи женской одежды, какие бы элегантные и сверхмодные формы они ни принимали. Главное — мягкость. Все остальное — потом.
По узкой тропинке, милостиво оставленной пешеходам кончившимся после полудня обильным снегопадом, мы пошли к центру города. Началось с уговора, что я провожаю Лиду до «Динамо», а дальше она едет домой до Центра на метро. Началось с разминки, с обязательно-необязательного трепа, хотя основные биографические данные были уже известны: все-таки мы уже одни раз встречались и четыре раза разговаривали по телефону.
Около «Аэропорта» находился НИИ экономики, где Лида вела группу по подготовке к сдаче кандидатского минимума по философии. Опа рассказала пару забавных историй о своей группе, дала несколько зарисовок, как экономисты сомкнутыми рядами идут на штурм минимальных философских высот.
Разумеется, ей было досадно и скучно наблюдать, кик люди в несколько приемов по цитатам и переложениям пытаются овладеть мудростью веков. Но она была снисходительна к ним, она понимала, что у них есть основная специальность, основные знания, подробные к основательные. Ее уважение к «специалистам» несколько раз проскальзывало в разговоре довольно явно. Мой личный опыт диктовал мне несколько иное отношение ко всем этим вещам, но разговаривать о них подробно не хотелось. Я только вскользь заметил, что, кажется, дилетантизм в ваше время оказывается неизбежным уделом узкого специалиста. Причем в его же собственной узкой области. Лида удивленно вскинула брови, но сразу же затем улыбнулась. Спорить по существу она тоже не хотела, а сказано было ловко. И по моему тону она поняла, что это не пустая игра слои и что я готов долго я упорно отстаивать свой парадокс. Но я вовремя понял, что делать этого не следует. Для первого свидания слишком серьезный разговор был бы слишком легкомысленным занятием.
Я перевел разговор на «общее». Лила была довольна. Кажется, после преподавания минимума опа смогла максимально расслабиться, прогуливаясь со мной до «Динамо». Уровень моей софистики ее вполне удовлетворял. А меня вполне удовлетворяло, что рядом со мной идет очень красивая женщина, что для общения с ней необходим определенный уровень софистики и что на ней надето мягкое пальто.
Из грязно-лиловых сумерек выплыли круглые колонны здания метро, а за ним, как лес за рекой, затемнела глыба стадиона. Я предложил Лиде пройтись по Петровскому парку. Но прогулка по Петровскому парку означала, что еще сегодня мы будем целоваться. И мой голос прозвучал немного неуверенно. Не знаю, согласилась бы Лида в любом случае, но в тот момент она быстро и четко отказалась. Я еще раз убедился, какой дьявольской интуицией обладает женщина, когда она оценивает, колеблется ли мужчина в своем предложении. Действительно ли он хочет того, о чем просит.