Произвол
Шрифт:
Шейх отправился призывать к дневной молитве, не забыв допить свой чай.
Солнце в зените нещадно палило. Крестьяне на своих лошадях и мулах перевозили урожай с поля на тока. На одной из арб сидели Абу-Юмар и Юсеф.
— Я сплю на ходу, — сказал Абу-Омар.
— Не спи, как бы беды не было, — предостерег его Юсеф.
— У меня ноют все кости, — пожаловался Абу-Омар. — Ведь мы таскаем эти мешки от самой зари. Когда я был молод, как ты, мне все было нипочем. Мое тело было как из железа. А сейчас возраст уже дает знать о себе. Ведь я ровесник отца Рашад-бека. Он тоже был очень жесток и не щадил ни мужчин, ни женщин. Верхом на коне старый бек всегда объезжал поля вместе со своими управляющими. А те
— Да будут прокляты все управляющие и надсмотрщики! — в сердцах воскликнул Юсеф.
Арба остановилась на току. Юсеф принялся ее разгружать, а Абу-Омар отошел в сторону, дабы совершить дневную молитву. Воды у них оставалось совсем мало, поэтому Юсеф предупредил его:
— Не трогай воду, а то жажда погубит нас. В таких случаях совершать омовение можно и песком. Наш шейх подтверждает это. Ох уж этот трусливый шейх!
После молитвы Абу-Омар и Юсеф сели подкрепиться хлебом, луком и айраном, который принес им Халиль. Не дав себе и минуты отдыха после еды, они снова принялись за работу. Им предстояло управиться до ночи, чтобы бедуины не украли зерно.
Рядом с ними женщины собирали пшеничные колосья. Надсмотрщик Хамад появлялся то там, то тут, стараясь во все сунуть нос. На плече у него висел обрез. Время от времени он останавливался около какой-нибудь крестьянки и пытался заигрывать с ней. «У его превосходительства есть новые винтовки, — размышлял надсмотрщик. — Вот было бы хорошо, если бы он дал мне одну из них. А еще лучше, если он поставит меня на место Джасима. Я продал всю партию винтовок бедуинам и не взял за это ни одного филса. А ведь моей семье нужно купить новую одежду. Можно украсть винтовку в полицейском участке в Тамме, и это выгодней, чем своровать двадцать баранов. Шейх Абдеррахман говорит, что перед аллахом придется отвечать за все, а всевышнему не важно, яйцо ли ты стащил или верблюда. Грех и то, и другое. И кара одна. Помышлять о воровстве — совершать его. Нет силы и могущества, кроме как у аллаха! Но что тебе остается, Хамад? Ведь ты не можешь прожить на те крохи, что получаешь от бека. А ведь у тебя десятеро детей, и все просят есть. Любимое занятие нашего бека — похищение девушек. На втором месте — разжигание свары между бедуинами, что дает возможность нажиться на продаже оружия. Но в жатву бек опасается трогать бедуинов. В это время он разжигает конфликты в городе. Я уже давно не ездил вместе с беком. И все из-за козней Джасима: он подговаривает хозяина, чтобы тот не брал меня. Стремится сам все урвать. Известно, что он ворует винтовки в полицейских участках. В Тамме участок обчищали уже дважды. Мне говорил об этом офицер».
Крики на поле заставили надсмотрщика очнуться от своих мыслей. Оказывается, это кричал от боли один из бедуинов, укушенный змеей. Ему пытались как-то помочь, но безуспешно. Бедуин потерял сознание и через несколько минут испустил дух. Потрясенные его смертью крестьяне с заходом солнца прекратили уборку урожая. На место происшествия прибыли управляющий со старостой и шейх. Вокруг бедуина сгрудились его сородичи. Они пытались успокоить его рыдающую жену.
Шейх громко произнес:
— Нет силы и могущества, кроме как у аллаха! Плачь не плачь, а час бедуина дробил. Надо скорее предать тело земле. Обряд можно совершить без омовения. Этим займутся ангелы, которые встретят его душу у ворот рая.
Он прочитал несколько сур из Корана, а потом подошел к жене покойного и сказал:
— Терпи, женщина. Это — страшное горе, но мы все окажемся там. Хамуд был бедным человеком. Помню, когда хлеб не уродился и люди умирали с
После похорон крестьяне вернулись в деревню. Все были опечалены и сочувствовали семье погибшего. Абу-Омар сказал:
— Нет силы, кроме как у аллаха. Если бы Ум-Омар успела на поле, она исцелила бы Хамуда от яда.
Крестьяне шепотом просили аллаха смилостивиться над душой несчастного бедуина.
— Аллах превыше всего, — раздавался громкий голос шейха Абдеррахмана. — Остается только великий аллах. О аллах, помилуй наши души и прости наши грехи! Пощади твоего несчастного раба Хамуда!
Все женщины собрались в одном из домов и судачили о молодой жене Хамуда. Они обратили внимание, какие похотливые взоры бросал на вдову управляющий Джасим. Ее безутешное горе отнюдь не смущало его.
— Пусть аллах заклеймит позором этого подлого и низкого Джасима, — прошептала Ум-Омар.
Шейх Абдеррахман старался как можно дольше продлить похоронный обряд, надеясь получить больше пожертвований от родственников умершего. Он снова и снова взывал ко всем пророкам с просьбой открыть перед Хамудом райские врата. Бедуины же наивно верили в то, что, принося пожертвования шейху, они могут искупить свою вину — будь то воровство или даже убийство. Хамуд же приворовывал. А что ему оставалось? Таков удел бедняков, вынужденных красть, чтобы выжить.
После того как все ушли с кладбища, Хасун вернулся на могилу Хамуда.
— Ты успокоился, Хамуд, до пришествия шайтанов. Они тебе уже не страшны. Ты немало страдал в своей жизни. Как тебя били полицейские в Тамме за мешок кукурузы, который ты стащил, чтобы утолить голод! Они же отняли у нас землю и честь. И тем не менее шейх Абдеррахман просит для них искупления без всяких пожертвований с их стороны.
Немного постояв молча, Хасун побрел к могиле Аббаса.
— Прошу тебя, Аббас, — обратился он к погибшему другу, — замолви словечко за Хамуда. Он был хорошим человеком, все свое время тратил на поиски куска хлеба, а когда наконец нашел работу, отправился к тебе. Поддержи его. Он же из нашего, бедняцкого племени.
Поднявшись с могилы, Хасун бросился прочь с громким криком:
— Дьяволы пришли! Дьяволы пришли!
В ночной тишине голос юродивого донесся до самого дворца бека.
С заходом солнца жилище Хамуда наполнилось соболезнующими. Все выражали глубокое сочувствие убитым горем матери и жене. Но соболезнования лишь обостряли их чувство утраты. Дом остался без мужчины, и женщины не могли унять рыданий. Их ожидала жизнь в одиночестве, полная неизвестности.
Управляющий пытался заставить народ продолжить работу. Памятуя указ бека, он стремился побыстрее завершить уборку зерна. Но трудовое рвение крестьян поостыло, и они не откликались на призывы Джасима. Выведенный из себя, тот ударил одного крестьянина и стал грозить остальным поркой.
Шейх, пытаясь помочь управляющему, обратился к крестьянам:
— Любого человека ждет смерть, и поэтому нечего ее бояться. Кому суждено умереть, тот скончается и в постели.
— Все от аллаха. Каждому предначертана сбоя судьба, — вздохнул Абу-Омар. — Жизнь продолжается, и надо работать.
Крестьяне нехотя пошли в поле. Они переносили снопы на ток уже в темноте. Работавшие рядом Абу-Омар и Юсеф вполголоса переговаривались о вернувшемся из больницы сыне Айюба, о беке и хаджи, ненавидевших друг друга, но прекрасно ладивших, если дело касалось выжимания пота из крестьян. Они вспомнили учителя Аделя и его решительный настрой на борьбу против феодалов.