Прокаженная
Шрифт:
«Я бы тогда умерла», — думала девочка, сжимаясь от страха.
Стефа старалась успокоить Люцию, но ее саму охватила печаль — тот самый человек, каких-то пару месяцев назад прямо-таки загипнотизировавший ее, отыскал новую жертву.
Быть может, и на этот раз все повторится, и другая жертва быстро поймет, что все достоинства Эдмунда — в его красивом лице…
Х
Было воскресенье. После обеда пани Эльзоновская ушла к себе, а Люцию забрал пан Мачей, который любил порой поговорить
Стефа села за фортепиано. Оставшись одна в столовой, она играла с вдохновением. Вся тревога владевших ею чувств нашла выход в музыке.
Внезапно дверь распахнулась. В гостиную влетел Пронтницкий. С удивлением оглядевшись, он спросил:
— А где же панна Люцина?
Видя, что Стефа не отвечает, он прямо спросил ее:
— Так где же панна Люцина?
— У дедушки, — холодно ответила девушка. Пронтницкий зло щелкнул пальцами?
— Ну надо же! Именно сейчас!
Стефа удивленно глянула на него. Он сунул руки в карманы и признался, словно бы неохотно:
— Мы должны были сегодня здесь встретиться с панной Люцией… гм… с панной Лючиной. И на тебе — дедушка! Рок какой-то!
Панна Рудецкая встала и сурово произнесла:
— Очень вас прошу не вмешивать Люцию в ваши… помыслы и не употреблять более выражения «мы». Убедительно вас прошу.
— Что за казенный тон? — язвительно спросил Пронтницкий. — Хотите сыграть роль матери?
— Повторяю, я не позволю, чтобы вы говорили о Люции в таких выражениях, — хотя бы по праву ее учительницы.
— А что я такого сказал? Что мы здесь должны встретиться, и все. Каких-нибудь полгода назад вы были не столь суровы, когда речь шла о вас.
Ноги у Стефы подкосились. Она едва не упала. Справившись с собой, гордо подняла голову и четко произнесла:
— И это смеете говорить мне вы? Вы?
В ее словах прозвучало столько достоинства и уверенности в своей правоте, что Пронтницкий смешался. Использовав его замешательство, Стефа продолжала:
— Что ж, от вас этого можно было ожидать… Тем больше доводов, что я имею право запретить вам говорить о Люции в таком тоне.
— Вы не имеете права ничего мне запрещать! — сказал он.
— Даже по праву собственного опыта? — сказала она внешне холодно, хотя кипела от возмущения.
— Что тут сравнивать? Тогда было одно, сейчас совсем другое.
— Пан Пронтницкий, поговорим откровенно, — сказала серьезно Стефа. — Вы представляете себе последствия?
— Ну, а вы-то тут при чем?
— Люция находится под моей опекой, и я за нее отвечаю. И вижу в этом не только свою обязанность — я к ней по-настоящему привязана.
— Я ж ее не съем, — буркнул Пронтницкий.
— Вы выражаетесь довольно вульгарно. Но разговор не о том. Я не хочу, чтобы вы докучали Люции и кружили ей голову.
— Ох уж, зато вы цветисто выражаетесь! — расхохотался Пронтницкий.
Она прикусила губы и зарумянилась:
— Скажите мне вот что… Вы рассказали Люции?
— О чем?
— О своих чувствах к
Эдмунд издал короткий смешок. Стефа побледнела. В его смехе прозвучали такая ирония и бесстыдство, что ошибиться было нельзя. «Боже, что за подлец!» — подумала она.
Пронтницкий подошел к ней так близко, что ей пришлось отступить на шаг, и сдавленно выговорил:
— Я не обязан перед вами отчитываться. Не надоедайте мне вопросами.
— Я и не собираюсь надоедать вам более. Прошу вас, пропустите меня!
Но разгоряченный Пронтницкий заступил ей дорогу:
— Если вы будете встревать между мной и Люцией, я уж найду на вас управу!
— Да неужели?! Вот не знала…
— Ну так узнаете! — взорвался он.
Кровь бросилась ей в лицо. Смерив его взглядом, девушка холодно отрезала:
— Попрошу вас не забываться!
— Предупреждаю вас: люблю я панну Люцию или нет, никому до этого нет дела!
— Вы лично меня нисколечко не интересуете. Меня заботит Люция.
— Боитесь, что она в меня влюбится? А что вы имеете против?
— И вы еще спрашиваете?
Пронтницкий внимательно посмотрел на Стефу. Охваченная гневом, она показалась ему прекрасной. Он придвинулся поближе и попытался взять ее за руку.
— Твоими устами говорит ревность, — шепнул он. — Ты все еще меня любишь…
Панна Рудецкая отшатнулась, выдохнула с отвращением:
— Глупец! Подлый глупец!
— Как вы смеете? Как смеете? — закричал он, побагровев от гнева.
— Убирайтесь! — указала на дверь Стефа.
За окном раздалось сухое тарахтенье мотора. Пронтницкий выглянул.
Перед входом стоял пунцовый глембовический автомобиль. Из него высаживался Вальдемар.
— Убирайтесь немедленно! — повторила Стефа, ничего не видя и не слыша вокруг.
Но Эдмунд и сам проворно направился к двери. На пороге он обернулся, издевательски расхохотался и прошипел:
— Да ухожу, ухожу! Защитник пожаловал. Уж его-то поласковей примут. Желаю удачи!
И он вышел, хлопнув дверями.
Обессилевшая Стефа, тяжко дыша, упала в кресло, закрыла лицо ладонями и разразилась слезами, неудержимо хлынувшими из глаз. Потом вскочила и опрометью кинулась к себе.
Пробегая по коридору, она слышала голос майората.
XI
Обед прошел мрачно.
Темные круги под глазами Стефы выдавали недавние слезы. Люция, упорно молчавшая, то и дело косилась на мать. Пан Мачей выглядел неспокойным, Вальдемар — грозным. Одна только пани Идалия, менее чопорная, чем обычно, беседовала с Пронтницким о чем-то забавном, веселившем лишь самого Эдмунда.
Эдмунд притворялся ужасно веселым, пытался смеяться над собственными шутками, но, видя общее настроение, в конце концов смолк. Даже слуги чувствовали дурное настроение хозяев — камердинер стал передвигаться почти беззвучно, ступая на цыпочках, молодой лакей, вместо того чтобы распахивать дверь настежь, лишь приоткрывал ее, появляясь с блюдами.