Проклятие памяти

Соул Джон

Эллен снова пожалела о сказанном, но именно в этот момент Марш, вместо обычной раздраженной гримасы, встал и, подойдя к дивану, взял Эллен за плечи и резко притянул к себе.

– Нет, на сей раз все действительно будет в порядке! Мы с тобой просто не предполагали, что у нас будет такая вот жизнь – и денег больше, чем нам когда-либо могло показаться, и времени куда меньше, чем хотелось бы... Но мы ведь любим друг друга и, что бы ни случилось, с этим справимся. – Наклонив голову, он поцеловал ее. – Ведь правда?

Эллен кивнула, чувствуя, как к сердцу снова подступает теплая волна. В последние годы – и особенно в последние месяцы – столь редкими стали между ними такие вот мгновения,

мгновения, когда она чувствовала – Марш снова здесь, он ее, он с ней. Она ответила на его поцелуй и, отстранившись, улыбнулась.

– Мне еще нужно отвезти Алексу его цветы.

– А сам он не может их забрать? – на лице Марша появилось на долю секунды недовольное выражение.

– Времена изменились, – ответила Эллен, стараясь, чтобы голос не дрогнул предательски. – И слушать твои излияния тоски по "ушедшим добрым дням" мне, прости, некогда. Подумай сам – в его возрасте приходилось тебе делать столько, сколько делает он помимо учебы в школе, а? К тому же я все равно собираюсь в город – вот и захвачу цветы, так удобнее.

Глаза Марша сузились и улыбка окончательно исчезла с его лица.

– Ну, когда я был в его возрасте, то уж точно не мог позволить себе ходить в такую шикарную школу и всяких таких ускоренных программ обучения у нас тоже не было. Да ему ее, по-моему, и не потянуть.

– О, Бог мой! – только и могла сказать Эллен; последние надежды на наметившееся было перемирие улетучились.

Неужели ее благоверному нужно превращать даже такой пустяк, как цветы, в очередную лекцию о недостатках их отпрыска? Тем более что их на самом деле почти и нет – неважно, что там думает его папочка. Уже готовая грудью броситься защищать сына, она опомнилась, одернула себя.

– Марш, давай не будем начинать снова... Ну, не сейчас, пожалуйста. А?

Поколебавшись, Марш взглянул на жену и улыбнулся, но улыбка эта не имела ничего общего с прежней – принужденная, натянутая. Снова наклонившись, он одарил супругу сухим прощальным поцелуем. Выходя из кабинета, Эллен подумала: хорошо бы, если эта почти состоявшаяся ссора была на сегодня последней. Марш же, когда за женой закрылась дверь, шагнул к столу, но, поколебавшись, присел на диван и задумался.

Его тоже давно беспокоили участившиеся размолвки, угрожавшие их отношениям, но как быть – он понятия не имел. Проблемы возникали на каждом шагу и все казались неразрешимыми. По его мнению, единственным выходом было уехать из Ла-Паломы – но год назад они вместе с Эллен проголосовали против такого решения. Собственно, это и не было бы решением – а просто бегством.

И школьные неудачи Алекса тоже были вполне решаемым делом, хотя, по убеждению Марша, постарайся Алекс чуть-чуть – он без труда вошел бы в число лучших в колледже.

Настоящая же проблема, в который раз подумал Марш, лишь в одном – с некоторых пор ему стало казаться, что жена его, как и многие женщины Ла-Паломы, твердо уверовала – деньги решают все.

Марш потряс головой, словно пытаясь прогнать навязчивые мысли. Нет, ни в чем Эллен не виновата. Да и никто ни в чем не виноват, собственно. Просто меняется этот проклятый мир – и обоим им нужно приспосабливаться к этим переменам, чтобы брак их не лопнул как мыльный пузырь...

Нет, нужно непременно приехать домой пораньше; к тому же ведь сегодня у Алекса праздник.

* * *

Стоя перед зеркалом в ванной, Алекс Лонсдейл с неудовольствием изучал багровый прыщ на левой щеке. В конце концов он решил, что это и не прыщ вовсе – просто кожа покраснела, потому как он брился отцовской бритвой с излишним усердием. Он последний раз провел бритвой по подбородку, с удовольствием ощущая щекочущее прикосновение, потом, выключив, раскрыл бритву,

чтобы, согласно отцовским наставлениям, прочистить ее. Брить, в принципе, было особенно нечего – борода Алекса, бороться с которой он начал сразу после шестнадцатого дня рождения, существовала пока только в его воображении. Тем не менее, когда он потряс бритву над раковиной, из нее выпало несколько черных соринок – вот они, волоски с его подбородка; и ведь точно его, потому что у отца щетина гораздо светлее – песочного оттенка. Удовлетворенно хмыкнув, он собрал бритву и, аккуратно убрав в футляр, осторожно выглянул из ванной и прошмыгнул через холл в свою комнату – слышать доносящиеся из кухни голоса родителей было выше его сил. Опять затеяли ссору...

Как он ненавидел эти их перебранки! А больше всего то, что, несмотря на все его усилия, – он изо всех сил старался не прислушиваться к гневным голосам в кухне – каждое их слово долетало до него. Уж скорей бы переехать в этот новый дом – там, по крайней мере, об этом не придется беспокоиться. Как только опять начнут – убежит в свою комнату в дальнем конце и там запрется. А сейчас – ну каждое слово царапает слух, хотя он и старается изо всех сил не слушать.

Натянув рубашку, юноша критически осмотрел манжеты. Вроде надо скрепить их запонками... Снова сбросив рубашку, с величайшей тщательностью произвел необходимые манипуляции, затем опять надел ее. Левый – ничего, а вот с правым манжетом что-то не получилось. Алекс попробовал еще раз – теперь запонка застегнулась как надо.

Взглянув на часы, он обнаружил, что у него в запасе есть еще минут пять. Алекс влез в брюки, утвердил, где положено, подтяжки. Тут взгляд его упал на лежащий на кровати широкий пояс. Эти складки... где должны быть – наверху, внизу? Не вспомнить. Проведя расческой по жесткой густой шевелюре – чеши не чеши, все равно на лоб падает, – он схватил ненавистный пояс, сдернул с вешалки смокинг... Как он и ожидал, родители, когда он ворвался в кухню, резко оборвали разговор.

– Не помню я, как его завязывать, – пожаловался он, потрясая зажатым в кулаке поясом.

– Складками вниз, – ответила Эллен. – А то он весь у тебя помнется. Повернись-ка.

Взяв у него пояс, она аккуратно обвязала его вокруг талии сына и помогла Алексу влезть в рукава смокинга. Когда он повернулся к ней, чтобы спросить, все ли в порядке, Эллен обвила руками шею сына и крепко поцеловала.

– Выглядишь ты просто потрясно, – сообщила она. Еще раз чмокнув его в щеку, отступила на шаг. – Так что можешь отправляться. Желаю повеселиться как следует, только осторожнее за рулем. – Она тревожно покосилась в сторону мужа и про себя вздохнула с облегчением: судя по выражению его лица, Марш сам был рад передышке в затянувшейся ссоре.

– Все, я побежал, – встрепенулся Алекс. – А то, если я опоздаю, Лайза просто убьет меня.

– Ты раньше сам на себя руки наложишь! – рассмеялась Эллен. – Торопыга, самое-то главное не забудь!

Открыв холодильник, она достала из него тот самый букетик цветов – для Лайзы, естественно, и алую гвоздику, которую вдела сыну в петлицу смокинга.

– А белой не было? – косясь на украшение, недовольно спросил Алекс.

– Тогда нужен был бы белый смокинг, – снова улыбнулась Эллен, откровенно любуясь сыном. Каким-то образом он умудрился унаследовать черты и отца, и матери. Темные глаза и черные волнистые волосы явно ее, а правильные черты и ровный цвет лица – от Марша. Лицо Алекса несло тонкую красоту, которая служила предметом восхищения окружающих еще с раннего детства. В течение последних же нескольких месяцев телефон в доме раскалялся от настойчивых звонков окрестных девиц, втайне надеявшихся, что Алексу в конце концов надоест эта Лайза Кокрэн.