Проклятие сумерек
Шрифт:
Аваскейн рассматривал себя в зеркало. Ему не нравилось, что в зеркале кроме него самого всегда отражался еще кто-то: мать, слуги, няньки, врачи, наставники. Но, по давнему обыкновению, мальчик никак не выражал своих чувств. Посторонним людям вовсе незачем знать о том, что они могут раздражать Аваскейна или вообще как-то влиять на его настроение.
«Я – это только я, – думал он, созерцая острый носик, серенькие волосы, бледненькие веснушки на скулах. – Никто не смеет вторгаться в мои чувства. Мне нет до них дела, ни до кого…»
В определенной степени это было правдой.
Частые болезни привели к тому, что у Аваскейна развилась наблюдательность. Мальчик не мог не видеть, как герцог при виде наследника в первый миг сжимается и только последующим усилием воли заставляет себя улыбнуться.
«Я не нравлюсь отцу, – думал он. – Мать меня обожает, но мать не в счет, потому что она чудовищно глупа…»
Этот ребенок знал о своей ущербности и отчаянно старался если не избавиться от нее, то, во всяком случае, сделать ее не такой вопиющей.
Для начала следовало выяснить, в чем она заключается. И Аваскейн приступил к исследованиям.
Он отыскал среди гарнизонных солдат немолодого человека, у которого на правой руке недоставало двух пальцев. Кроме того, солдат этот был хром и на лицо просто безобразен.
Аваскейн следил за ним несколько дней. Устраивался где-нибудь в тени, поближе к навесу, под которым объект его тайных наблюдений чистил оружие, и жадно всматривался, пытаясь угадать, как проявляет себя ущербность.
Но никакой ущербности Аваскейн не видел. Солдат сосредоточенно возился с пятнышками ржавчины, обнаруженными на кольчугах и мечах, точил наконечники, трудился над стрелами. Служанка, приносившая ему поесть, вертелась перед ним и громко хохотала над его шутками. Она запрокидывала голову, смеясь и рассыпая искры взглядов, а солдат с ленивым добродушием засматривался на ее белое, подрагивающее горло.
На пятый день слежки солдат все-таки заметил Аваскейна и поманил его пальцем:
– Иди-ка сюда, малец.
Аваскейн, насупившись, подошел. Солдат смерил его взглядом с головы до ног.
– Что это ты подглядываешь, а? Хочешь научиться моему ремеслу?
– Я – Аваскейн, сын герцога, – сказал мальчик. Он редко показывался на людях, поэтому не было ничего удивительного в том, что солдат не узнал его.
– А, – как ни в чем не бывало протянул солдат, – в таком случае, маленький господин, мое ремесло вам ни к чему. Но на мой вопрос все-таки ответьте.
– Почему? – осведомился Аваскейн.
– Потому что иначе я доложу герцогу о ваших проделках.
– О каких еще проделках?
– Найду, о каких… – Солдат хмыкнул. – А не найду, так сам подстрою.
– Мой отец меня послушает, а не тебя.
– А вот и поглядим.
Поразмыслив, Аваскейн пришел к выводу, что вояка, пожалуй, прав: не стоит с ним ссориться с самого начала. Герцог, как бы он ни трясся над наследником, все-таки человек трезвого ума. И если ему доложат, что Аваскейн-де занимается странными делами, Вейенто пожелает выяснить, какими именно и для чего. И тогда придется рассказывать отцу о пресловутой «ущербности». Какие последствия может возыметь подобная откровенность с герцогом – мальчик
Поэтому он сказал солдату:
– Ладно, я тебе объясню, только – молчок, хорошо?
– Да чтоб я сдох, – преспокойно отозвался солдат. – Подайте-ка мне вон ту кольчугу. Займусь пока ею. Видите, кольцо выпало? Заменить надо. И здесь – тоже.
Аваскейн сказал:
– Понимаешь, ты – старый, некрасивый, искалеченный.
– Вот и девки того же мнения, а по мне – я молодец хоть куда, – сказал солдат.
– Почему? – горячо спросил Аваскейн.
Солдат удивился:
– Что – «почему»?
– Почему ты, хоть и стар и искалечен, все-таки молодец хоть куда?
– Откуда мне знать! – Солдат рассмеялся. – Наверное, душа во мне молодая. Все никак не хочет расставаться с радостями жизни. Вам-то что до этого?
– То, – хмуро сказал Аваскейн и опустил глаза. – Наверное, во мне душа старая.
Ни с одним человеком на свете Аваскейн не был прежде так откровенен. И солдат сразу догадался об этом. Отложил кольчугу, задумался.
– Может, вам начать жить нормальной жизнью? – предложил он наконец. – Катайтесь верхом, фехтуйте. Вам, маленький господин, сколько лет? Двенадцать? Ну, скоро от девиц отбою не будет – на личико вы очень даже смазливы…
– Мне не приятно, – признался Аваскейн шепотом. – Люди не приятны. Девицы в особенности, у них губы мокрые.
– Найдите такую, чтоб с сухими, – посоветовал солдат. – Это мне уж выбирать не приходится, а у вас все впереди. Лошадей тоже не любите?
– Не люблю и еще – боюсь.
– Подберите себе смирную кобылку. Лошади – твари забавные. Иная коварна и злобна, так и норовит укусить. Другая вроде бы слушается, а как увидит жеребчика – все, понесла… С ними интересно бывает. И с оружием – тоже. – Заметив, что мальчик непроизвольно морщится, солдат вздохнул: – Видать, ваша мать не любила вашего отца, маленький господин, когда ложилась с ним в постель. Такое случается, а расхлебывать потом приходится детям. Не повезло вам, да уж теперь поздно!
– Что же мне делать? – спросил Аваскейн едва ли не с отчаянием. – Стало быть, моя судьба такова, что я ущербная личность?
Ужасное слово было произнесено, но солдат не то не понял «господского выражения», не то не придал ему большого значения. Глубокомысленно ответил:
– Судьбы не существует, покуда мы сами ею не займемся. Придется вам через себя переступить. Не пожалеете, потом все труды окупятся. Только начинайте, пока молоды. Я так рассуждаю: не дано вам от рождения талантов – стало быть, сами потрудитесь.
– А радость жизни – это талант? – спросил Аваскейн, поднимаясь.
Солдат глянул на него снизу вверх, весело хмыкнул:
– Самый большой, какой только можно пожелать. Да уж, не повезло вам, молодой господин, но если потрудитесь – все к вам придет. Даже радость жизни.
И Аваскейн решил воспользоваться советом. Мысленно благословляя свой юный возраст – стало быть, с девицами можно пока повременить, – он обратил свое стремление к самосовершенствованию на лошадей и скоро, вопреки воле госпожи Ибор, обзавелся хорошо выезженным коньком.