Проклятое дитя
Шрифт:
– Мы все - часть одного целого, - продолжил Снежный.
– Не будет никого кроме нас - и нас скоро не станет. Не тебе объяснять законы равновесия.
Красный снова фыркнул, но возразить на это было нечего.
– И еще есть пророчество, - начиная с большей четкостью вспоминать то, что видел, произнес Золотой.
– Пророчество?! Какое пророчество?! О нас?! О них!?
– эта масса вопросов в минуту само собой посыпалась от мальчика, глаза которого засияли еще ярче.
– Угомонись!
– рыкнул злобно Красный, но Зеленый даже не дернулся, знал,
– Пророчество Каори.
– Демона?!
– как-то даже разочарованно протянул Зеленый.
– Ты слишком мало знаешь о демонах, малыш, - снисходительно взъерошил каштановые волосы мальчишки Снежный.
– Каори плетут самые крепкие Нити Судьбы. Их не разорвать никому. Даже нам.
– И не нужно. Это пророчество - наш шанс на успех, наш козырь. Никто не поставит его под сомнение, - задумчиво протянул Золотой.
– А мы станет гарантом.
– Никто не посмеет пойти против Дракона. Даже все вместе они нас боятся больше чем друг друга, - самодовольно заметил Красный.
– Все в наших руках.
– Что за пророчество?
– спросил Черный, а Зеленый нетерпеливо воззрился на Золотого, буквально приплясывая от нетерпения.
Нетерпеливо, волнительно, что было в принципе не свойственно его расе, могущественный император вышагивал по большой гостиной, нервно и раздраженно поглядывая на каменную лестницу, заламывая руки и вздрагивая от каждого крика и стона, что доносился сверху. Дорожный черный плащ тенью оплетал его ноги, когда он резко разворачивался, и стелился по мраморному полу вслед за торопливым шагом мужчины. Точно так же раз за разом взметались длинные темные волосы, окутывая широкие плечи и руки. Через несколько минут император раздраженно сбросил плащ с широких плеч, отправив в угол, где уже валялись перчатки для верховой езды, спинные ножны и даже тускло сверкающая опалами корона в виде обруча - драгоценность с историей в несколько тысячелетий, между прочим, древний артефакт и символ власти. Но ничто сейчас не волновало молодого мужчину, кроме этих раздражающих, потому что беспокоили, криков. Не замечая за собой, мужчина морщился и страдальчески корчил гримасы, будто сам ощущал всю ту боль, что пронизывала эти звуки.
Один крик сменялся другим - еще более страдальческим, болезненным и более слабым. Но вдруг совершенно другая тональность сменила эти звуки - более тонкая, тихая, быстро смолкнувшая.
Император замер на целое мгновение, а после рванул с места, буквально взлетая по витой каменной лестнице, перескакивая через ступени в торопливом, радостном нетерпении и ожидании. Едва он подошел к дверям своих комнат, как те раскрылись, и перед ним в торопливом реверансе опустилась служанка, склоняя голову. Едва заметив девушку, мужчина шагнул внутрь, стремительно пересекая покои и врываясь в спальню, замирая на пороге. Будто резко закончилась смелость и стремительность, и он так и застыл, удерживая створки широко раскрытыми руками. Не сводя глаз с постели, он с тревогой и ожиданием смотрел на свою императрицу, которая нежно ворковала со свертком в своих руках. Измученная, ослабевшая, но счастливая без меры, она даже взгляд не подняла на своего супруга, целуя маленькие пальчики младенца в своих собственных. С дикой для него робостью мужчина шагнул-таки вперед, медленно подходя к постели, не сводя своих глаз с белоснежного свертка.
– У нас сын, - не поднимая головы, произнесла девушка,
– Сын, - растерянно, но ужасно довольно, прошептал мужчина, глупо улыбаясь.
Служанки, наблюдающие всю эту сцену, шокировано переглянулись, не веря в то, что видят своего жестокого, холодного, безжалостного и расчетливого императора, во-первых, растерянным, а во-вторых, с улыбкой на губах. Проживший не одну сотню лет, он давно избавился от всех своих эмоций, давно избавился от слабости быть слабым - будь то растерянность, радость или гнев. Маска на его красивом лице никогда не выдавала ничего, что бы он ни чувствовал и в каком бы настроении ни был. И тем страшнее был их правитель - его непредсказуемость была ужасающей. Не один посол поплатился жизнью, не один придворный лишился жизни, не один слуга пропал без вести в покоях Повелителя демонов. Император Алиман Анара из рода Шахгар никогда не улыбался до сегодняшнего дня никому, кроме своего наследника и...
– Мой император, - раздалось от порога, и мужчина повернулся в ту сторону, глядя на склонившего белоснежную голову юношу.
Через миг он разогнулся и спокойно посмотрел на Алимана.
– У меня сын, Хасин, - счастливо улыбаясь, произнес император и снова отвернулся к младенцу, не замечая довольного взгляда юноши и его нежной улыбки, так же направленной на сверток в руках императрицы.
– Поздравляю, Ваше Императорское Величество, - снова склонился в поклоне Хасин, глядя на девушку в постели.
Взгляд молодой матери, стоило ей поднять голову, мгновенно изменился из счастливого, радостного и нежного на ненавистный, презрительный и злобный. Иронично улыбаясь, почти с издевкой, гость шагнул в покои, приближаясь к кровати и становясь рядом с императором, который по-прежнему только смотрел, нерешительно и робко на своего наследника.
– Как ты смеешь...
– начала шипеть девушка, сильнее прижимая к себе младенца и не сводя гневного взгляда с юноши.
Из нее буквально лилось презрение, смешанное с брезгливостью и страхом. Она сотрясалась от негативных эмоций, что лились через край, стоило ей увидеть этого мальчика. Юная императрица ненавидела его всеми фибрами своей черной души, а это было немало. Но Хасин уже давно прекратил обращать внимание на подобные взгляды, которые отличались лишь силой эмоций, а отнюдь не их разнообразием. Всегда - абсолютно - это было презрение, ненависть, отчуждение, злоба и зависть. Никто в этом дворце, никто в этой империи не питал к нему хоть сколько-то добрых чувств. Кроме самого императора.
– Кассандра!
– гневный прищур мужа заставил девушку опустить злобный взгляд.
– Вы позволите, отец?
– не скрывая насмешки, произнес Хасин, делая шаг вперед и протягивая руки к младенцу.
И девушке, под пристальным вниманием мужа пришлось протянуть юному демону собственного сына, потому что императора она боялась куда больше, чем его бастарда.
С нежной улыбкой юноша принял ребенка, игнорируя шипение угроз почти на ухо от его матери. Все его внимание было сконцентрировано исключительно на ребенке. Императрица не сводила с него взгляда, скалясь и находясь в диком напряжении. Казалось, при малейшей угрозе ее драгоценности она кинется на ее спасение, даже не смотря на то, что слаба и обессилена. Хмурый и недовольный взгляд мужа она уже не видела, не сводя взора со своего наследника в руках злейшего врага, как считала она сама.