Пропаданцы
Шрифт:
Медленно сказала:
— Ты… не смеешь меня бросать!
Секундный ступор прошёл сразу. Мозги вскипели: как ей возвращаться без него — она не сможет! Думать, что он погиб из-за неё только потому, что это она его повела куда-то, в неведомое… А что сказать его родителям? А сможет ли она вообще вернуться без него?.. Как во сне, она приподняла его тело и положила головой себе на колени, вглядываясь в сероватое лицо, будто опавшее, обняла его, с ужасом и недоумением чувствуя, как уходит тепло из-под рук.
Даже не заметила, как башкой сунулся под мышку волчок,
И снова все мысли прочь.
Пока на руку не упало что-то горячее.
С тем же громадным недоумением от происходящего девушка посмотрела на Шороха. Тот плакал, положив морду на её руку. Слёзы бежали быстро-быстро…
Всё накатывало волной. Как и сейчас, когда по её собственной голове внезапно и сильно будто ударили, а потом некто бесцеремонно засунул грубые пальцы в её собственные мозги и грубо начал искать что-то, известное только…
Бабушка сказала…
Господи, больно как! Убери свою руку из моей головы! Не надо!! Больно!.. Рита стиснула свою голову и кричала от боли.
Бабушка сказала, что…
Не вытаскивай ничего! Мне и так больно… Уйди из моей головы, св…! Мне…
Бабушка сказала, что, если слова хотя бы два раза помогли…
Рита выла, кричала от боли, но гад, влезший ей в мозги, продолжал их мять, искать что-то на ощупь. Нет, она слышала, что умирающим мозгам не больно, но…
Бабушка сказала, что, если определённые слова хотя бы два раза помогли, они уже колдовские, и их можно использовать сколько угодно, потому что они — заклинание…
Пальцы вылезли из головы в то мгновение, когда Рита решила: ещё немного — и она точно слетит с катушек.
Отпустило. Голова свободная от чужого присутствия и больше не болит. Пустая — по впечатлениям. Некоторое время недоверчиво прислушиваясь к себе, девушка посидела неподвижно. Потом вытерла рукавом слёзы, шмыгнула сопливым от плача носом и взглянула на Артёма. Мёртв. Исподволь изнутри поднималась истерика, когда пыталась подавить вылезающее откуда-то хихиканье при воспоминании о детском стишке, который навязчиво лез из памяти: «Всё равно его не брошу, потому что он хороший…»
Два раза. На возвращение.
Они в последний раз поссорились перед сессией. И порешили, что хватит. Всё. Они не пара. Они каждый сам по себе.
Но, когда она готовилась к спецу по вокалу, с трудом найдя не только свободного концертмейстера, но и свободный кабинет на третьем этаже, после репетиции Артём зашёл к ней, будто напрочь забыв об их договоре не видеться, и с досадой сказал: «Дура ты, миледи! Не надо бы тебе останавливаться, выше бы тебе идти — в консу!» Потом-то она выяснила, что он подслушивал под приоткрытой дверью: кабинеты-то на отделении музпеда так устроены, что из коридора пения не расслышать, а тогда сразу резко ответила: «Сам дурак! Какая консерватория — с моими данными? Только на выразительности и выезжаю!»
На спец она готовила «Плач» из Бородина.
Слова помогали — и не раз.
Однажды Ярославна их выплакала из своей души — и вернулся князь Игорь.
Однажды Рита выпела их — и Артём вернулся.
Девушка выпрямилась. Кашлянула. Не смотреть на Артёма! Верить, что у него клиническая смерть! Верить!
Связки не смыкались. Первая нота была зажатой. Но Рита упрямо продолжила выдираться, вытаскивая голос из напряжённого горла:
— Ах! Плачу я, горько плачу я, слёзы лью Да к милому на море шлю рано по утрам. Я кукушкой перелётной полечу к реке Дунаю!..Услышав свой голос, хрипловатый, но постепенно освобождающийся от зажатости, девушка, не замечая того, снова заплакала. Слёзы катились по лицу, а она упрямо пела-плакала, время от времени всхлипывая:
— Окуну в реку Каялу мой рукав бобровый. Я омою князю раны на его кровавом теле. — Пела, машинально опустив ладонь на голову, бессильно лежащую у неё на коленях; не замечая, как собственные пальцы нежно и ласково входят в мягкие тёмные волосы Артёма, расчёсывая их. — Ах, зачем ты, ветер буйный, в поле долго веял? По ковыль-траве рассеял ты моё веселье! — И, допевая-выплакивая последнее слово к солнцу: — Зачем? — опустила голову — и равнодушно приняла оторопевшие глаза Шороха, который смотрел на неё немигающе.
Как равнодушно приняла и движение Артёмовых пальцев, дрогнувших кончиками. Рука его безвольно лежала на каменном полу, и Рита ещё посторонне подумала, что надо бы перетащить парня на топчан, потому что на полу холодно. Но эта мысль была из разряда истеричного стишка «Всё равно его не брошу…» и растаяла, не успев оформиться. Потом так же машинально восприняла факт, что голова Артёма холодная, и начала разогревать её, обнимая ладонями…
— Ри…
Она склонилась над ним и, с трудом шевеля онемелыми губами, сказала:
— Не разговаривай, тебе надо отлежаться.
Её слова как будто запустили в нём что-то. Какой-то моторчик. Артём весь пришёл в движение, пытаясь встать. Она безразлично подумала, что, произойди такое в больнице, он бы сейчас до упора лежал, опутанный каким-нибудь проводами и датчиками, а врачи смотрели на него, как на чудо. А может, и не смотрели бы… В любом случае, сейчас он пока ещё вяло извивается в попытках встать. Пришлось убрать ладони с головы, которой он недовольно мотал, помочь ему сесть и самой сесть так, чтобы спиной он мог опираться на неё. Потом, после нескольких приёмов и попыток, он поднялся сам.
Рита помогла ему дойти до топчана и усадила его.
И будто начала сама просыпаться — после первой же его реплики, едва он сел.
— Есть хочу.
Мало того что он выговорил это совершенно ненасытно, даже плотоядно, будто не ел как минимум несколько дней, так ещё и сглотнул так громко, что Шорох насторожился. Рита перехватила взгляд Артёма на разложенные на салфетке бутерброды — из «столовского» мяса с лепёшками. Последние из прихваченных.
— Артём, разве после отравления можно есть? — осторожно спросила она.