Пропащие девицы

I_Do_Believe_In_Faeries

– Обижаешь, Пи, – проворчал Макс, усмехаясь, – я к твоей жопе уже тогда неровно дышал. Как я мог?

– Грязный извращенец, мы же тогда едва в старшую школу пошли! – девушка отпрянула от него в притворном шоке.

– Хорошие были деньки, – согласился Уильямс, и оба они улыбнулись каждый своим и одновременно общим воспоминаниям.

– Нацукасии, – вспомнила Патти одно японское слово, которое тогда, в их путешествие по Японии, очень хорошо запомнилось ей, потому что в родном английском для него не было аналогов.

– Счастливая ностальгия.

– Да, конечно, – примирительно

соглашалась Патти с собеседником. – Конечно, он мудак.

Скайлер была сейчас в том расположении духа, когда для общей безопасности планеты с ней лучше по возможности не спорить. Макс за бутылкой чертового мексиканского пива (которое даже бутилированное было на вкус, как разбавленная моча) уже изложил ей историю волшебного опустения съемочной площадки, теперь пришло время Иендо. И она совершенно не стеснялась в эпитетах в адрес Уильямса.

Слышала бы это Робин, разговор бы существенно подпортил их дружеские отношения. Она всегда защищала брата, даже когда он вел себя как самый настоящий кретин по отношению к ней. А все его ебаное претенциозное мужское эго. Злой и раздраженный Макс мог быть той еще задницей. Наверное, именно это стало последним аккордом в их ярких и непродолжительных отношениях. Патриция Бэйтман была точно такой же. А теперь, в телефонном разговоре со Скай, ей приходилось поносить их общие ублюдские замашки, и чувствовала она себя на этой почве довольно странно.

– Но мы не можем без него обойтись, – девушка тщетно пыталась повернуть разговор в конструктивное русло.

В идеальном мире она должна была дать Скай отойти еще несколько дней и смиренно выслушать все ее соображения по поводу засранца Уильямса. В том же мире добрая и понимающая Патти могла бы даже из уважения к недавнему неудачному опыту Иендо с татуированными говнюками сменить фотографа. Но это было в том мире, где никому не надо было платить неустойку и деньги росли на деревьях. Патриция ненавидела себя за то, что, слушая в пол-уха подругу, мысленно прикидывает возможные финансовые издержки и нагло манипулирует ею. Очередная слабость, которую никто не должен заметить.

– Твою ж!.. – воскликнула Патти, столкнувшись в дверях с медведем по имени Шеннон. – Неужели так сложно сначала смотреть, а потом переставлять свои лапищи?

Девушка отпрыгнула назад слишком поздно. Косолапый уже успел наступить на ее замшевые Jimmy Choo.

– Хэй! Между прочим, ты тоже не мимо проходила! – возмутился старший Лето, поправляя свою мятую, точно из жопы вынутую майку, так, будто она была отглаженной и накрахмаленной самой лучшей горничной в мире рубашкой от кутюрье. – Вы с моим братом подозрительно одинаковые. Тот тоже уже который час с сосредоточенной миной пялится в ноутбук и ведет важные переговоры по телефону.

Патти улыбнулась. Невозможно было смотреть на этого уморительно ворчащего придурка со всей суровостью, на которую тот, несомненно, заслуживал.

– А ты у нас на свидание мылишься? Кто эта очередная счастливица?

– Энни… или Эмми, – немного задумавшись, добавил он. – Удивительная девушка, – он ухмыльнулся, явно не имея в виду ее высокие интеллектуальные способности и моральные принципы.

– Ты смотри поосторожнее,

если она действительно Эми, – Бэйтман улыбнулась в ответ, вспоминая ту, которая едва не посадила на электрический стул Ника Данна, лишив мир шикарного Бэтмена.

– Ага, вы тоже, – Шеннон явно не оценил тонкого намека. – А вернусь домой, и окажется, что уже некуда.

– Могу предъявить тебе встречную претензию, – хмыкнула Пи, раз уж они дошли до того уровня «семейности», что обсуждают интимную жизнь на пороге дома, она тоже не собиралась молчать, – попробуй, чтобы в следующий раз, когда я обнаружу твою подружку на кухне, она потрудилась надеть на себя что-то, кроме костюма Евы.

– Знаешь, а я ведь тебе претензий насчет дресс-кода не предъявляю, – проворчал Ше обиженно. – И был бы совсем не против, если бы ты более свободно относилась к своим домашним одеждам.

– Иди уже, куда шел, идиот, – девушка закатила глаза и зашла в дом, хлопнув дверью.

Тихо. На их космической базе было слишком тихо. Не то чтобы обычно она гудела, как разворошенный улей, но когда бы она не приходила, всюду были следы бурной деятельности неугомонного Лето. А теперь спокойствие какого-то гребаного дзен-буддистского монастыря.

– Джей? – позвала она тихо и неуверенно.

Никакого отклика. Гостиная оказалась пустой.

– Джей?! – немного громче.

Опять никакого ответа. Только обрывки приглушенного разговора из кухни. Патти пошла на голос, нервный, тревожный, раздраженный. Таким она слышала его впервые. Не то чтобы он никогда не срывался ни на ком из марс крю или ближайшем окружении во времена приступов творческого кризиса или припадков мегаломании, когда ничто вокруг не соответствовало его царским запросам и стандартам… но таким она слышала его голос действительно впервые. У парня, который направо и налево сыпал цитатами о мечтах и позитиве, была проблема.

И проблемой этой он не собирался делиться с ней. Джаред, увидев, как Бэйтман заходит в комнату, быстро прекратил разговор.

– Все в порядке? – Патти наклонилась и поцеловала его в щеку, обнимая за плечи.

– Да, конечно, – он улыбнулся в ответ, усаживая к себе на колени.

– Когда решишь изменить свой ответ на более правдивый, я буду готова тебя выслушать, – девушка приняла его объятия и ответила на поцелуй. Пожалуй, на сегодня с нее и так достаточно дознаний. И раз ей предлагают такую приятную альтернативу, почему бы не подумать о проблемах позже.

Джек взял Хэнка на бейсбольный матч, который проходил в Детройте. Его восьмилетний сын был похож на Карен. И на него. Конечно, он был похож на него.

Неизвестно почему Уайт до сих пор не выбросил ту газету, в которой были фотографии Патриции, Бена и мальчика. Он продолжал изо дня в день придирчиво изучать фото ребенка. А потом смотрел на свои детские фотографии. И на фотографии Хэнка, когда тому было около трех.

То, что сказала Элисон тем утром, когда он рассматривал в газете снимки Бэйтман, не выходило из головы музыканта уже несколько недель. Стараясь отвлечься, Джек торчал в студии до самого вечера. Но возвращаясь домой, он вновь и вновь брал в руки проклятую газету.