Пропавший легион

Тертлдав Гарри Норман

— Вы свидетели, не так ли? — повторил Император. Было ясно, что терпение его истощается.

Все трое кое-как рассказали о том, что случилось. Пленник, имя которого было Дукицез, был схвачен в тот момент, когда он опустошал кошельки троих солдат, с которыми жил в одной палатке. Соседи вернулись раньше, чем он рассчитывал.

— Мы думаем, что с десяток плетей научат его держать руки подальше от чужого добра, — сказал один из солдат. — Эти ребята (он показал на халога) проходили мимо, вот мы и…

—

С десяток плетей? — прервал его Гаврас. — Вор забывает плети раньше, чем его раны заживут. Тут нужно кое-что другое, что он запомнит до конца своих дней. — Он повернулся к халога и рявкнул: — Отрубите ему руку, которой он воровал, — всю кисть, до запястья!

— Нет! Во имя милосердного Фоса — нет! — в отчаянии закричал Дукицез, вырываясь из рук стражей и падая к ногам Маврикиоса. Он дотронулся до колен Императора и поцеловал края его одежды, бормоча: — Я никогда этого не сделаю снова! Клянусь Фосом! Никогда, никогда! Милосердия, мой повелитель, умоляю вас, милосердия!

Товарищи незадачливого вора смотрели на Императора в ужасе — они хотели только слегка проучить своего вороватого приятеля, но никак не увечить его. Марк тоже был поражен жестоким решением Гавраса. Теоретически в римской армии воровство каралось смертью, но только не тогда, когда речь шла о такой жалкой сумме. Марк стоял возле мешка с картами, в которых он рылся в поисках той, которая была нужна ему.

— И вы называете это правосудием, Ваше Величество? — спросил он, прерывая завывания Дукицеза.

За исключением вора, все в императорской палатке — Маврикиос, охранники-халога, видессианские солдаты, слуги Императора — ошеломленно уставились на римлянина, который решился оспаривать высочайшее решение. Император был холоден, как вечный снег на вершинах пиков Васпуракана.

— Командир наемников, ты забываешься. Можешь идти, мы отпускаем тебя.

Никогда прежде Маврикиос не употреблял свое царское «мы» в разговоре с трибуном, это был угрожающий знак. Но Скаурус придерживался обычаев страны, не знавшей королей, и не был с рождения приучен считать одного человека всезнающим, всемогущим и справедливым. И все же он был рад, что сумел придать своему голосу уверенность:

— Нет, Государь. Мне кажется, что я сужу более трезво, чем вы. В своем волнении и больших заботах вы позволили гневу одержать верх, когда речь зашла о делах маленьких. Отрубить руку человеку, укравшему горсть медяков, — это не справедливость.

Воздух в палатке сгустился от напряжения. Императорские слуги отшатнулись от Скауруса, как бы не желал заразиться его святотатственным правдолюбием. Халога окаменели. Видессианские солдаты и даже Дукицез молчали, а трибун ждал, что сделает с ним теперь Император.

Маврикиос медленно произнес:

— Да знаешь ли ты, что я могу с тобой

сделать за эту наглость?

— Не больше, чем Авшар, я уверен.

Старший дворецкий широко раскрыл рот, глядя только на Императора. Гаврас внимательно изучал трибуна. Не спуская с него глаз, Маврикиос сказал халога:

— Возьмите этого сопливого дурня, — он указал на Дукицеза сапогом, — и всыпьте ему десять хороших плетей, а потом пусть товарищи заберут его к себе в палатку.

Дукицез бросился к Марку.

— Благодарю вас, господин, о, благодарю вас!

Он не сопротивлялся, когда халога вывели его.

— Теперь ты удовлетворен? — спросил Маврикиос.

— Да, Ваше Величество, полностью.

— Я впервые видел человека, который обрадовался плетям, — заметил Император, иронически подняв бровь. Он все еще внимательно смотрел на Скауруса. — Значит, тогда, когда ты отказался пасть передо мной ниц в Видессосе, это не было простой гордостью, не так ли?

— Гордостью? — Такая мысль не приходила в голову Марка. — Нет.

— Вот и я так подумал, — сказал Маврикиос, и в его тоне звучало уважение. — Если бы это было гордостью, ты вскоре пожалел бы об этом. — Он безжалостно рассмеялся. — А теперь убирайся отсюда, прежде чем я все-таки решу казнить тебя.

Скаурус быстро ретировался, уверенный, что Маврикиос шутит только наполовину.

— Ты вел себя мужественно, но очень глупо, — сказала в эту ночь Хелвис.

Обнявшись, они лениво лежали в ее палатке. Его рука покоилась на ее груди, и он чувствовал ритмичные удары сердца Хелвис.

— Я? Честно говоря, я уже не помню, как я себя вел. Но мне казалось, что было бы несправедливо обрушить весь гнев Маврикиоса на этого несчастного воришку. Его самой большой виной было не то, что он стянул несколько медяков, а то, что в дурную минуту попался на глаза Императору.

— Но он и тебя мог покарать так же легко, как этого ничтожного видессианина. — Хелвис была не на шутку испугана. Хотя она и родилась среди народа более свободного, чем жители Империи, но все же считала абсолютную власть Автократора чем-то само собой разумеющимся. Но причины для страха у нее были куда более понятные. Она взяла его ладонь и положила себе на живот.

— Нет, слишком легкомысленный поступок, — сказала она. — Разве ты хочешь, чтобы твой ребенок остался сиротой?

— Ребенок?.. — Трибун приподнялся на постели.

Хелвис мягко улыбнулась ему, все еще удерживая его руку.

— Ты уверена? — растерянно спросил он.

Ее смех наполнил всю палатку.

— Ну, конечно, я уверена, глупый. Женщины, знаешь ли, догадываются о таких вещах заранее.

Она тоже приподнялась, и Марк нежно поцеловал ее от радости. И тут же недоуменно спросил: