Прорицатель
Шрифт:
А теперь сомневаться не приходилось лишь в молодости — всё остальное летело под откос. И Сейхтавис душила в себе женщину, друга, наставницу, безжалостно вытесняя их Верховной. Так нужно. Так должно. Так её воспитали — и она верила в правильность этого. У неё есть новый, тяжёлый долг; она должна воплощать волю Богини, её карающую длань. Те глупышки сквернословили на её счёт, называли старухой с холодной кровью — пусть так, но они не видели, не могли осмыслить главного. Того, какую мощь и власть она воплощает.
Того, что никто не избежит
Проснувшись однажды пасмурным утром (точнее, ещё на исходе ночи — она давно не умела подолгу спать), Сейхтавис встала на молитву. Опустилась на колени, обернувшись лицом в сторону моря, и закрыла глаза.
Вдох — выдох. Вот так.
«Слышишь ли меня, Матерь?...»
Она подождала, вслушиваясь в тишину; ответа не было. Правильно, ещё рано.
«Отзовись, о Великая. Твоя дочь, твоя рабыня взывает к тебе. Вразуми меня, помоги не сделать ложного шага».
... Ибо туман перед моими глазами и пустота в сердце.
Сейхтавис отлично помнила, как произносила эти слова впервые. Ей тогда было не больше десяти, и она ещё не привыкла к Храму: днём ходила послушная и безучастная — настолько, что многие наставницы считали её просто отсталой, а ночью тихо плакала, невесть кого умоляя вернуть её домой. Тогда она ещё не стала собой, а была просто Змейкой из глухого селения с материка — испуганной девочкой, которая скучала по маме.
В тот день её наказали за какую-то пустяковую провинность, оставив без ужина. Не такое уж серьёзное наказание, да и есть ей не особенно хотелось, но обида и унижение терзали сильнее голода. И некрасивая девочка молилась Богине, как умела, — и, хотя та не отозвалась, девочке стало легче. Она не смирилась, но как-то успокоилась.
Что-то глухое, забытое зашевелилось в Сейхтавис, стиснуло горло; она поднялась, не в силах продолжать. Может быть, это и есть ответ?...
Сейхтавис методично умылась в тазу, расчесала волосы костяным гребнем, стянула их в тугой аккуратный узел и надела своё белое облачение. Из небольшого зеркала на неё смотрела женщина средних лет — изморённая, бледная, с потухшим и тёмным взглядом. Наверное, было даже что-то привлекательное в разрезе глаз или в линии рта — но и им, конечно, далеко до миндалевидных глаз и точёных, болезненно-ярких губ Ашварас.
Сейхтавис вздрогнула. Надо же — снова Ашварас, и снова в связи с плотской красотой, которой служительница Богини не должна придавать значения. Нужно положить этому конец.
Приоткрыв дверь спальни, Сейхтавис трижды хлопнула в ладоши, и через минуту из смежной комнаты подбежала запыхавшаяся послушница — её помощница и личный секретарь. Предупредительность и вечный испуг застыли на её круглощёком веснушчатом личике.
— Доброе утро, Верховная. Вы сегодня ещё раньше обычного.
— Да хранит тебя Матерь, Тиритис. Есть что-нибудь срочное?
— Да, — Тиритис суетливо застучала маленькими табличками, которые принесла с собой. — Счета за последний месяц, которые Вы просили, готовы.
— Ладно,
— Ещё я не сказала Вам: вчера на занятии на третьем ярусе лопнул котёл. Прикажете заказать новый в городе?
— Да-да, только позже. Тиритис, мне нужно...
— Ах, простите! — помощница всплеснула руками, несколько табличек посыпалось на пол; покраснев, она бросилась на колени, чтобы собрать их, и уронила остальные. Сейхтавис нетерпеливо вздохнула: Тиритис всегда отличалась неуклюжестью, но была услужлива и расторопна. — Верховная, я забыла главное. Несколько девочек из младших учениц проснулись с лихорадкой, и довольно сильной. Прикажете прервать занятия?
— Нет, конечно. Горячий отвар, отправить в лазарет и отделить от здоровых, я потом сама осмотрю их... Сейчас не до того. Тиритис, позови ко мне сестру Ашварас.
Тиритис встала, стискивая последние таблички, и изумлённо заморгала.
— Ашварас? Прямо сейчас?
— Да, как можно скорее.
— Но... Она могла ещё даже не встать...
— Значит, разбуди. Скажи, что это срочно.
— Да, Верховная, как Вам будет угодно, — протараторила послушница, смущённо пряча глаза; Сейхтавис догадалась, что пересуды об Ашварас и до неё добрались. Дело совсем плохо.
— Не мне, Тиритис, — из-за окна раздался утренний крик чайки, и Сейхтавис вздрогнула, точно её окликнули. — Скажи, что это воля Великой.
Взгляд девушки из удивлённого стал испуганным. Такая формулировка от Верховной во все века существования Ордена не предвещала ничего хорошего.
— Конечно. Я мигом.
— Верховная.
Сейхтавис прервала молитву во второй раз и заставила себя повернуться. Ашварас стояла на пороге — почтительная, красивая и спокойная, в широком тёплом покрывале.
— Здравствуй. Мы одни — можешь звать меня сестрой Сейхтавис, как раньше.
Ашварас чуть улыбнулась.
— Зачем же? Мне нравится звать Вас так, как Вы того заслуживаете.
— Заслуживаю ли? — не получив ответа, Сейхтавис отошла к окну; рассеянно провела рукой по пыльному подоконнику. — Ты знаешь о последних событиях?
— О договоре с Императором? Знаю.
— Ты против?
Ашварас пожала плечами.
— Не мне судить. Наша общая Мать говорит Вашими устами. Выходит, ей так угодно.
— А известно ли тебе, почему я поступила так? Известна ли цена?
— Нет, — после заминки сказала Ашварас. — Но, кажется, я догадываюсь. Я знаю только одно условие, которое могло привлечь Вас. И оно наверняка должно нравиться Богине не меньше.
— Будь со мной откровенна, Ашварас. Мне всегда было дорого твоё мнение.
— Какой в нём смысл? Разве выбор уже не сделан?
— Ну и пусть. Я хочу слышать, что ты думаешь. Я, в конце концов, приказываю.
Ашварас опустила голову, и огненная волна волос закрыла её лицо. Посреди серых стен она походила на факел.