Прорицатель
Шрифт:
— Вы ни разу не спросили, что именно я вижу, — шёпотом он высказал мысль, которая особенно его озадачивала. Пиарт пожал плечами и так же тихо ответил:
— А зачем?
— Ну... — растерялся Мей. — Многие готовы были отдать горы золота, чтобы узнать о моих видениях. Думаю, люди так устроены. Им хочется знать, что произойдёт.
— Только не мне.
Мея задела такая самоуверенность.
— А если я прямо сейчас видел что-то, касающееся Вас?
Пиарт насмешливо хмыкнул.
— Например? Мою смерть? Очень благодарен, мне не нужно это
— Почему же сразу смерть...
— Когда доживёшь до лысины, — Пиарт указал на свою голову, — невольно посещают такие мысли... Серьёзно, господин Онир, я нисколько не рвусь услышать о том, что Вы видите. Да и, честно говоря, не понимаю, как другие могут рваться. Скажу больше — не захотел бы ни за какую награду.
— Даже за разгадку вот этого? — Мей постучал пальцем по записям. Пиарт чуть побледнел и сменил тему:
— Это другой вопрос... Кстати, Ректор сказал Вам, что по Вашему описанию за поимку убийцы назначено вознаграждение?
В первый же день своего приезда, сразу после посещения бани и беглого просмотра записей, Мей составил письменное описание внешности преступника, которого разглядел довольно ясно. Ректор собирался отдать описание писцам, чтобы они как можно скорее размножили его. Мей не очень-то верил, что эта мера поможет, но ничего другого сделать как будто и нельзя.
— Пока нет.
— И немаленькое — двадцать золотых. Для крестьянина это целое состояние.
Не так уж давно это и самому Мею показалось бы состоянием.
— Вы правы.
— И всё же надежды мало, — продолжал Пиарт, покачав головой. — Сегодня утром я слышал, как кое-кто из студентов даже посмеивался над этим решением.
— Почему?
— Ну как же, — профессор вздохнул и неопределённо махнул рукой, видимо досадуя из-за его недогадливости. — Все трясутся над разведением роз или тюльпанов, любовно изучают виды, учитывают каждую мелочь... Но никому и в голову не пришло бы возиться так, допустим, с подорожником, которого и без того везде полно.
Мей помолчал. Он достаточно знал жизнь, чтобы согласиться с этой мыслью, но принимать её всё ещё было слишком горько.
— И всё же подорожник, если я не ошибаюсь, не ядовит, — наконец сказал он. Пиарт странно посмотрел на него:
— Нет, но Вам-то что за дело? Вы ведь явно редкий цветок. Даже единственный. Для Вас вся беготня со смертью мальчика — только способ развеять скуку, разве не так?
Мей вспыхнул и хотел было встать, но удержался. Они и так уже привлекли к себе многовато ненужного внимания.
И тут же где-то в глубине него шевельнулось страшное подозрение: Пиарт, по сути, прав. Разумеется, он испытывал сочувствие и сожаление, но никакого ужаса, никакого страдания. Он занялся всем этим, чтобы не шататься по свету неприкаянным и бесполезным, и исследования Карлиоса интересовали его куда больше личности. «Это от того, что я не знал его», — уверил себя Мей, но слова Пиарта уже вгрызлись в него — и он знал, что отпустят не скоро.
— Профессор, Вы едва знакомы со мной. Вы не имеете права так говорить.
— Да,
— Вы о чём? — не понял Мей.
— Ах да, Вы не знаете... Одна леди, давний друг Ректора, написала ему из Города-во-Льдах, что приедете Вы, а не тот волшебник, которого он ждал. Какого же она рода — запамятовал, не разбираюсь в знати... Ромэла... Ромала...
— Ронала, — машинально поправил Мей. Его будто по затылку огрели, как любил говорить Теиг. Таиса — друг Ректора?! И, кроме того, осведомительница Академии?... Да что вообще происходит?
— Да, верно. Так вы знакомы?
— Немного. Продолжайте, я слушаю.
— Так вот, с тех самых пор я не верил Вам... Я представлял Вас... Не знаю, проклятое косноязычие... Много старше и высокомернее. Заваленного почестями, обласканного за свой Дар, причём незаслуженно... Вы уж простите, господин Онир, я человек науки, — Пиарт, только что рассудительный и ироничный, теперь говорил захлёбываясь. — А магия... В общем... Это всё неважно. Так или иначе, я думал о Вас плохо.
— А после? — осторожно поторопил Мей. — Ваше мнение изменилось?
Несколько секунд Пиарт изучающе смотрел на него, потом решительно кивнул.
— Да. Да, вот именно. Я наблюдал за Вами все эти дни, и моя вспышка... была несправедлива. Из-за своего предубеждения я поступил дурно — не раскрыл Вам всего, что у меня есть, — он прокашлялся, немного осипнув от долгого шёпота, и сказал погромче, словно специально для студентов: — Пройдёмте сейчас ко мне, а то здесь чересчур людно.
Мей раньше ни разу не бывал в преподавательской башне, где жил Пиарт. Сложенная в незапамятные времена из грубых булыжников, она сильно отличалась от изысканных учебных помещений, многократно перестроенных за прошедшие века. Каменную кладку покрывал мох, а зимой в щели, наверное, немилосердно задувал ветер. Ступени витой лестницы истёрлись до блеска; в жилые комнаты можно было попасть прямо с неё. Помощники профессоров и младшие преподаватели жили высоко, ближе к плоской крыше и давным-давно не использовавшимся, очень узким бойницам. На подоконниках бойниц вили гнёзда ласточки, а в глубине чердака, где потемнее, обосновались летучие мыши.
Комната Пиарта находилась ближе к фундаменту, но далеко не в самом низу башни. Им никто не встретился, пока они поднимались: в эти часы большая часть профессоров была на занятиях, у Пиарта же благодаря Ректору в расписании в последнее время появились частые дыры.
— А Вы-то сами не хотели бы закончить Академию, господин Онир? — задорно поинтересовался Пиарт, шедший впереди. Мей мог только удивляться тому, как быстро у этого человека меняется настроение.
— Нет, — отозвался он, и его голос эхом отпрыгнул от стен. — Раньше хотел, но теперь... Нет, не думаю.