Пророчество Асклетариона

До Курского вокзала Максим добрался на метро. Билет на старооскольский поезд он купил еще рано утром, сразу же после прибытия «Курского соловья» в столицу. Билет на поезд до Старого Оскола стоил подешевле, чем на фирменный. А в средствах после увольнения из творческой мастерской города К. он был весьма ограничен, рассчитав на поездку в Москву каждую копейку.

На пятом пути, откуда должен был отправляться и его состав, пассажирами загружался поезд до Новороссийска. Максим взглянул на часы – до отправления старооскольского оставался еще битый час.

После теплого вокзала холодный октябрьский ветер холодил не только тело, но и душу. На открытом ветрам перроне в этот вечерний час

Но в зал ожидания идти не хотелось: в детстве он любил вокзалы и поезда. Теперь разлюбил. Решил, что скоротает время тут, на мокром от дождя перроне. Какая разница, где убивать время?

Он с минуту постоял у освещенной витрины самого крайнего киоска со сникерсами и чипсами, достал потрепанный бумажник и, пересчитав свой жалкий капитал на освещенном пятачке, протянул в окошко пятьдесят рублей.

– Бутылку миниралки, пожалуйста.

Киоскёрша с ярко напомаженным пухлым ртом сунула в амбразуру «полторашку».

– А сдачу? – выдавил из себя Максим, как всегда, конфузясь, когда его обманывали, принимая за лоха.

Калиновые губы продавщицы скривились в презрительной усмешке, но все-таки отсчитала рубль и три желтенькие «десюльки», со звоном выбросив мелочь на фаянсовую тарелку.

– Спасибо, – сказал Максим, поправляя съехавшую на глаза старомодную широкополую шляпу.

– На здоровье! – съязвила продавщица и с треском захлопнула окошко амбразуры.

Максим опустил во внутренний карман плаща почти пустой бумажник, в котором вместе с остатками денег лежал билет, дававший ему право проезда в четырнадцатом плацкартном вагоне до Курска, поправил на плече ремень сумки, переложил тубу с эскизами в левую руку, а в правую взял холодную бутылку миниралки. Покрутив головой, побрел к мокрой лавке.

«Просто это не мой день, – грустно подумал он, глядя на двух таджиков, пытавшихся достучаться до продавщицы перронного киоска. – Нужно было ехать в Москву после Покрова… Пятнадцатого, а не двенадцатого. В числе «12» есть двойка. А это любимое дьявольское число Двоедушника. У него – две души: одна человеческая, а другая демоническая. Сегодня Двоедушник демонстрирует мне вторую…».

Нелидов усмехнулся, вспоминая почти уже прожитый день. Как спешил в столицу к Доктору Велесу [1] , мучился, отбирая зарисовки к задуманной им еще десять лет назад картине «Пророчество Асклетариона» [2] . В обшарпанной тубе, выданной ему в отделе архитектуры для транспортировки чертежей, он привез маэстро живописи свои лучшие работы – эскизы астролога Асклетариона, весталки [3] Валерии, актера Латина, убийц Домициана спальников цезаря Парфения, секретаря Энтелла, управляющего Домициллы Стефана. На его полотне двенадцатый цезарь Рима уже мертв и уже не сопротивляется наемным убийцам. Сорок лет назад он был приговорен вещим Словом к своему роковому концу. Такую судьбу предсказали Домициану [4] еще в детстве.

Бывший профессор художественной Академии Велесов, которого московские художники и искусствоведы прозвали – Доктор Велес, знал толк и в живописи, и в человеческой истории, и в человеческих характерах, судьбах и предсказаниях звездочетов и астрологов – во всей этой вечной ярмарке тщеславия человеческого рода. Нелидов учился на худграфе по книгам Велесова и считал его лучшим специалистом по искусству Древнего Рима. А монографию, посвященную гибели Помпеи и картине Пьера-Анри де Валансьена, изображавшую гибель Плиния Старшего на морском побережье в Стабиях, Максим чтил, как чтят святыни.

Но с поездкой к мэтру всё как-то не получалось. Хотя его бывшие земляки-однокурсники, теперь уже столичные «штучки», попавшие в Москву в поисках не призвания но куска хлеба насущного, познакомившись с Доктором Велесом накоротке, за «кружкой доброго вина», при встречах однокашников уговаривали Нелидова: поезжай да проезжай! Доктор Велес – это голова. И твои многолетние поиски и прорывы в виртуальное «мёртвое время», возможно, обретут новый вектор движения. Хуже, по крайней мере, не будет. А, если зацепишься на богатенького Буратино-заказчика, то, быть может, и свою «синюю птицу» за хвост поймаешь…

Но текучка, нищета и вечная суета, вцепившись в Максима бульдожьей хваткой, не отпускали. Решился на поездку к Доктору Велесу только после увольнения из проектной конторы самого молодого в области города К., где Нелидов, по его же выражению, «игрался в кубики»: лепил и клеил макеты будущих «гипер-маркетов» и новых кварталов. К этому подтолкнуло и исчезновение из его судьбы Люськи, которая и любила, и губила одновременно. Причем, второе у его гражданской жены получалось талантливее первого. Достоинства и пороки смешались в ней поровну, пока, наконец, сами достоинства не превратились в пороки. Вопреки природе жадной её сделала бедность, которая со студенческих лет сопутствовала Максиму и никак не отлипала от него. А жестокость Люсии была от страха за каждый новый день, который, по её убеждению, их давно обреченной семье не сулил ничего хорошего. Записка, брошенная на кухонном столе, была краткой – «Прощай, клоун!» – и уже поэтому Нелидов знал точно: на этот раз она уже не вернётся.

Той осенью Максим снял с книжки последние деньги, которые копил на холсты и краски, закрыл на хлипкий замок свою пустую холостяцкую «однушку», служившую ему и мастерской, и спальней, и столовой, и единственным жизненным причалом, в котором хотя бы еще оставалось тепло батарей центрального отопления.

В тот же день он, раздобыв у друзей-художников московский адресок старого искусствоведа и художника Велесова, «на шару», то есть на удачу, вечерним поездом отбыл в Москву.

К полудню Нелидов, изрядно помятый в метро, наконец-то отыскал нужный ему дом на Земляном Валу, последнюю «хрущобу» среди теснившей старое строение «точечной застройки».

Он долго не решался войти в подъезд девятиэтажки, хотел даже уйти не солоно нахлебавшись… Но кодовый замок на двери подъезда был сломан, а значит, путь к автору многих блестящих работ по живописи был открыт. Максим потоптался у облупленной железной двери и, глубоко вздохнув, позвонил. Прислушался – за дверью стояла напряженная тишина. Он позвонил еще раз. Послышались шаги, и кто-то намертво прилип к смотровому глазку. Потом скрипучим голосом несмазанной дверной петли спросили: