Пророчество

Пэррис С. Дж.

Оказавшись в коридоре, где нас уже не услышит посол, Говард обернулся и ткнул мне в лицо палец с тяжелым золотым перстнем:

— Может быть, тебе и удалось провести французского короля заодно с его посланником, но мне твоя рожа не нравится, не нравится, и все тут!

— Могу только попросить прощения за мою рожу, милорд. Такой уж наделил меня Господь.

Он сузил глаза и отстранился, чтобы осмотреть меня с головы до пят, точно барышник, который опасается, как бы ему не всучили порченую лошадь:

—

Мне известно, что говорят о тебе в Париже.

— И что же говорят, милорд?

— Не шути со мной, Бруно. Говорят, что ты погряз в запретном колдовстве.

— А, это!

— И общаешься с дьяволом.

— Это уж точно. Кстати, он о вашей милости осведомлялся. Говорил, что припас для вас тепленькое местечко.

Говард сделал шаг вперед, вплотную ко мне. Он выше ростом, но я не подался назад и ощутил на лице его жаркое дыхание.

— Шути, Бруно, шути. Ты ведь, при всех своих ученых званиях, всего лишь шут, что здесь, что при французском дворе, а шуту дозволено говорить все, что в голову придет. Но наступит время, и король Генрих утратит власть защитить тебя, кто тогда будет смеяться последним?

— Разве суверен может ни с того ни с сего утратить власть, милорд?

Я услышал низкий, угрожающий смех. Он знает.

— Погоди: увидишь, что будет, Бруно. Ты погоди. А я покуда присмотрю за тобой.

За спиной послышались шаги. Говард отшатнулся, в последний раз бросил на меня угрожающий взгляд и поспешил прочь, выкликая слугу, который должен быть подать ему плащ. Я обернулся и увидел перед собой Уильяма Фаулера и с ним Курселя.

— Доброй ночи, доктор Бруно, — вежливо распрощался Фаулер, его молодое гладкое лицо лишено в мерцании свечи всяческого выражения. — Приятно было познакомиться.

Удовольствие было взаимным, заверил я его, с таким же нейтральным выражением лица. Он протянул мне руку, и, пожимая ее, я нащупал листок бумаги, пальцем направил его внутрь своей ладони и пожелал шотландцу счастливого пути. Сам же побрел к лестнице на второй этаж, мечтая про себя уйти вместе с Фаулером из дома французского посла, поговорить откровенно, вместе доискаться до смысла всего того, что мы услышали в эту ночь.

Глава 4

Солсбери-корт, Лондон, 27 сентября, лето Господне 1583

Вроде только что сомкнул глаза, как в дверь моей комнаты тихо, настойчиво постучали. Рассвет еще только закрадывался в щели ставен. В такую рань жди плохих вестей. Я торопливо натянул нижние штаны и рубашку, чтобы отворить нетерпеливому посетителю, и заранее подготовился услышать о каком-то несчастье, но то был всего лишь Леон Дюма, писец. Он столь поспешно ворвался в комнату — боится, как бы его не заметили, — что чуть не сшиб меня с ног, да и

сам стукнулся головой о нависающий потолок. Здесь, на втором этаже, высота потолков удобна для человека моего роста, но не для такой жерди.

Потирая лоб, Дюма грузно опустился на мою кровать. Высокий и тощий, всегда грустный молодой человек двадцати семи лет, волосы уже редеют, глаза навыкате, все время что-то с тревогой высматривают. Мне кажется, выражение этих глаз сделалось намного тревожнее с тех пор, как я уговорил писца не скрывать от меня посольскую корреспонденцию. Он таращился на меня большими выпученными глазами и тер ушибленный лоб, как будто я виноват и в том, что он ударился. В отличие от меня Дюма был уже полностью одет.

— Леон, ты нынче поднялся с петухами. Что-нибудь случилось?

Слава богу, он покачал головой:

— Нет, я только хотел вас предупредить: господин посол уже спустился в личный кабинет и занялся письмами. Полночи он просидел, читая послания от Марии Стюарт, которые доставил из Шеффилда господин Трокмортон, а теперь собирается писать на них ответ. Письма нужно будет доставить в дом Трокмортона у пристани Святого Павла сегодня до заката; выходит, завтра на рассвете Трокмортон снова отправится в Шеффилд.

— Прекрасно. Значит, нынче днем тебя пошлют к Трокмортону?

— Думаю, что так. Все утро Кастельно будет писать письма, шифровать их, и я буду ему помогать. Потом велит мне перебелить написанное, пока он с домочадцами пообедает, а после трапезы перечтет, запечатает письма и пошлет меня отнести их.

— Итак… — Я прикинул расписание. — Действовать придется быстро. Ты уже видел письма от королевы Марии?

Дюма покачал головой, нервно, дергано.

— Не видел. Пакет лежит у него на столе.

— Прочтешь, когда он отлучится. Если не будет времени переписать, хотя бы запомни общий смысл, чтобы повторить мне. Возможно, она послала ему новый шифр, они часто его меняют, боясь, как бы письма не перехватили. Шифр, если он там есть, нужно скопировать.

Мой сообщник сглотнул слюну и закивал. Не зная, куда девать руки, он уселся на них:

— А если я не успею снять копию с ответа и для него, и для вас прежде, чем он запечатает?

В раздумье я прошелся по комнате:

— Тогда придется по пути к господину Трокмортону заглянуть к нашему другу Томасу Фелипсу. Нечего пугаться, Леон, Фелипс — дока по части распечатывания писем, я даже думаю, не колдун ли он. Никто ничего не заметит.

Бедолага писец нервничал все сильнее, ерзал, так и не вытащив руки из-под тощих ляжек:

— А если нас застукают, Бруно?

— Выбросят на улицу, — в тон ему мрачно ответил я. — Присоединимся к труппе бродячих актеров. Сможем вдвоем играть осла, на котором Иисус в Вербное воскресенье въезжает в Иерусалим.