Пророк
Шрифт:
По его мнению, снайпер уже покинул Ельск.
Но пока следствие не окончено, отменить прежнее распоряжение он не может. Вооруженные патрули круглые сутки ходили по городу, останавливали всех подозрительных, проверяли документы, дважды проводили рейды на местном рынке. Из Ельска исчезли все «лица кавказской национальности», а вместе с ними дыни, арбузы, персики и гранаты.
Майор Грушин переживал гибель своих бойцов в мирной обстановке намного острее, чем на войне. Он осунулся, ходил небритым, могло показаться, что его запас прочности
Теперь он догадывался, почему один за другим в мирное время гибнут его бойцы, прошедшие огонь и воду и много раз смотревшие смерти в глаза. Но кому были нужны его страшные догадки? Командованию – нет! Оставшимся в живых спецназовцам?..
С этими невеселыми мыслями майор возвращался в часть, отдавал приказы, распоряжения, проводил занятия. Но они не могли отвлечь его, не могли заставить не думать о том, что в войне не бывает победителей, она – беспросветный кошмар, цепная реакция смертей. И пуля, выпущенная тобой, убив кого-то, не остается ржаветь в теле врага, а возвращается, и ни бронежилет, ни толстые стены, ни каска не спасут, потому что ояа пробивает навылет твою душу.
А еще майора Грушина странно беспокоил Холмогоров. Один раз он столкнулся с ним у кладбища, а второй раз – у сгоревшего пивного ларька.
Холмогоров с неестественно прямой спиной сидел на корточках рядом с бывшим спецназовцем Гришей Бондаревым. Они вдвоем рисовали на растрескавшемся асфальте: один – обломком красного кирпича, другой – обломком белого – женское лицо с огромными, как тарелки, глазами. Кривой крест из красных обломков кирпича был шагах в пяти от них. «Интересно, – подумал майор, – о чем и почему сумасшедший Гриша, всегда нелюдимый, говорит с советником патриарха?»
Майор тогда принес своему бывшему подчиненному несколько банок тушенки, дешевые сигареты, печенье и новые башмаки. Грушину было неприятно, что его солдат, имеющий боевые награды, ходит по городу босой, небритый и, скорее всего, голодный. Деньги, собранные ребятами, майор решил отдать Гришиной сестре.
Гришка на мгновение оторвал взгляд от рисунка, посмотрел на майора, и тот понял, чтэ Бондарев его не узнает.
– Гриша, это я – майор Грушин.
Сумасшедший, сморгнув слезу, спросил:
– Тебе чего, военный?
Майор скрежетнул зубами и сглотнул комок:
«Наверное, лучше пуля в сердце, чем такая жизнь».
Гриша хихикнул, а затем отчетливо, словнв диктовал, проговорил:
– Я ее видел. Меня она отпустила, – приложил палец к губам, – кавказская овчарка. Только тихо, она всегда рядом. – Закрыл лицо руками и задрожал всем телом.
Холмогоров положил руку на плечо сумасшедшего. Майор сразу почувствовал, что здесь ему делать нечего. Он переступил через криво выложенный
Гриша Бондарев, проплакав четверть часа, вдруг улыбнулся и принялся босой ногой затирать рисунок на шершавом сером асфальте.
Но этого майор Грушин уже не видел. Он заперся в своем кабинете, вытащил из стола лист бумаги, взял шариковую авторучку, долго и тупо смотрел на нее, хотя знал до последнего слова, что надо написать. Ручка хрустнула в сильных пальцах, так и не прикоснувшись к бумаге. В дверь кабинета постучали, и майор Грушин по-воровски быстро убрал со стола лист.
– Разрешите, товарищ майор.
Это был сержант Куницын.
– Проходи, Паша. Ну и видок у тебя, сержант, в гроб краше кладут.
– Знаю. У вас не лучше.
Майор поскреб щеку.
– Да, надо побриться.
– Думаете, поможет?
– Надеюсь.
– А мы уже ни на что не надеемся. Если вы не отправите нас куда-нибудь из казармы, мы с ума сойдем. У мужиков уже крыши едут. На блокпост хотим, в караул. Говорят, их скоро ликвидируют. , – И то дело.
Куницын вынашивал одну мысль, которая после гибели Прошкина не покидала его. Но за пределы части он вырваться не мог.
– Я договорюсь, – пообещал Грушин, – считай, уже договорился. Ты давно видел Гришку?
– Недели две.
– А я недавно. Смотрел на него раньше и думал: во мужик крепкий, ничто его не сломит, – а сейчас глаза отвожу. Не узнает он меня.
– Я к нему подходить боюсь, – признался Куницын, – он всех наших ребят мертвецами называет. И Прошкину сказал, вроде как удивился: «Почему ты пришел? Ты же мертвый, уходи…»
– А Прошкин что?
– Засмеялся и к Машке пошел.
– Как в воду глядит. Глядел, – поправил себя Грушин.
– Пойду ребят обрадую. Разрешите?
– Разрешаю.
Солнце медленно садилось за реку. Холмогоров стоял за спиной у Гриши, наблюдая, как тот складывает из кусков кирпича странное сооружение. Кривой, крест рос вверх. Холмогоров подумал: «Гриша здесь целый день. И за все это время он не пил и не ел».
– Что ты строишь, Гриша?
– Дом.
– Для кого?
Сумасшедший передернул сильными плечами, повернулся к Холмогорову лицом, поднял указательный палец:
– Угадай. Ты же все знаешь?
– Ничего я не знаю.
– Нет. Знаешь, только говорить не хочешь.
– Кому я должен сказать?
– Всем.
– И что тогда?
– Принеси еще кирпичиков.
Холмогоров отправился к разваленной кирпичной стене. В ржавом ведре он принес битого кирпича. Только сейчас Андрей Алексеевич заметил, на каком красивом месте он стоит. Солнце еще не село, но над рекой, над лугами, над дорогой уже стлался туман. По шоссе с зажженными фарами, которые были бледнее солнца, ехал военный «Урал». Рокот мотора гас в тумане, растворяясь в нем.