Прорыв
Шрифт:
Затих последний аккорд, и Наум оглядел лица. Как же они отличались от "прямиков"! От тех, кто прибыл из Вены!.. Те -- нервно возбуждены, шумны. В глазах надежда, радость на грани истерики. Плач по оставшимся за чертой... Здесь глаза -- сухи. Губы -- неулыбчивы. Лица без эмоций. Другой мир.
– - Новенький, что ли?
– - спросил один из парней сочувственно.
Наум понял, расспрашивать жестоко, да и бессмысленно. Захотят -заговорят. Он прошелся по грифу гитары, как бы сказав этим, что он вовсе не звал их толковать-перетолковывать, толочь воду в ступе. А так -- попеть-попить.
Геула разлила по стаканам "кьянти",
"Крылья советов" да свиная печенка -- эмигрантская еда. Навалились дружно.
– - Позовем Гниду?
– - спросил мужчина в бумажном колпаке.
– - Че он там один сидит -- воет.
"Гнида" оказался плотным, с обвислым животиком, обтерханным мужчиной, которого Наум где-то встречал. В углах губ пена, -- точно встречал. Наум спросил Гулю взглядом, кто это? Гуля взглянула на обтерханного с брезгливой жалостью, шепнула, наклонясь к Науму: -- Ординарное рыло, помчавшееся на Запад стать миллионщиком. Рыдает, зачем уехал из Союза, -- жил там, как при коммунизме: "было все и девочки"... Так лопухнуться! Завел щель-кафе в Тель-Авиве...
Не любили "Гниду", похоже, все, хоть он и разорился. Однако потеснились. Гнида за копейку удавится, а все же человек...
Костями индейки хрустели яро, каждый хрящик обсасывали. У Наума еда не шла в горло.
Унесли пустую сковородку, налили еще по стакану "кьянти"; мужчина в бумажном колпаке выпил стакан вина, как воду, произнес, вытирая губы тыльной стороной ладони: -- Значит, вы брата навестить и обратно?.. Не можете объяснить, че они с нами делают?.. Вот я маляр. Я и тут нарасхват, поскольку в жизни все требуется выкрасить, да выбросить. Сын мой остался в Израиле, надел зеленую беретку. А я там не могу. Видеть их не могу! Руки трястись начали.
– - Как же мы без вас?
– - сказал Наум погасшим голосом.
– - Без вас нам худо.
– - Я вам, может, и нужный, -- степенно сказал маляр, -- да вы мне и на дух не нужны. ...То есть, извините, не вы лично. Но поскольку вы говорите за Израиль!
– - Он по-хозяйски разлил "кьянти", кому стакан, кому стопочку. Рассказал, все более раздражаясь, что в Израиле работал у частника. Дорога неудобная, шесть километров пешком, да все по песку. Раз вернулся измученный, хозяин спрашивает: "Ты свет выключил?.. Нет?.." И погнал назад, в ночь. Гасить лампочку в сорок свечей.
– - Я в России высший разряд имел, а тут...
Решил маляр больше к частнику ни ногой. Нанялся на большой комбинат, принадлежащий Гистадруту, израильскому профсоюзу....Арабам платят, как евреям. Равенство-братство. С человечьим лицом. Че еще надо. Народ живой. Все ругаются, клянут Фоню-профсоюзника.Собрание подошло -- все молчат...Значит, че? До свободы не доехали. На полустанке вылезли.
Парень в сапогах пытался снять с его головы забрызганный белилами бумажный колпак.
– - Не трожь!
– - воскликнул.
– - Это у меня вместо кипы.
Засмеялись.
Парень сказал, что маляру просто не повезло. У них на заводе все ругались. И на собраниях, и без них.Маляр рассердился, рассказал, как возили его по Европе. В Страсбурге, пока говорил о лагере, где "отгрохал десятку", все было хорошо. Микрофон у губ. Отвечая на вопрос, сказал: "Я об Израиле думал совсем иначе, меня постигло жестокое
– - Че? На свободке?.. Клоуна нашли...
Наума как ожгло. "Бершевские сценки... И отец мог уехать?!" Такого и представить было невозможно. Миры рушились. "Нет-нет, отец кипу надел... А то кипастые не уезжают!.." Горло вдруг пересохло. Налил себе "кьянти", отхлебнул. "Неужели мог?" Наклонился к Гуле:
– - Слушай, Гуленок, можно себе представить, что отец... мог бы уехать?
Гуля закусила болезненно губу: -- А я могла бы уехать?
– - Добавила не сразу: -- Скажи мне кто об этом неделю назад...
Притихли, тишина становилась тяжелой, молодки поднялись: "Счастливо оставаться!"
В дверь заглянул мальчик в кипе, крикнул:
– - Рыжий прикатил!
Постучал и, не дождавшись ответа, в комнату вошел франтовато одетый парень. Волосы, похоже, охрой крашены. Лицо надменное. Вынул из кожаной папки смятое письмо и открытку. На них штампы итальянской почты.
– - Вот вам назад ваши письма, -- сказал парень с усмешкой.
– - Еще раз предупреждаю. Не будете писать в Израиль, вас, думаю, устроят. Но чтоб остальных не звали. Иначе здесь сгниете! Все до единого!
Наума как подбросило.
– - Предъявите ваши документы!
– - взревел он.
– - А ты кто такой?
– - Ребята, я его задержу, а вы вызовите полицию!
Рыжий прыгнул к дверям. Скатился с лестницы. Исчез в темноте. Погнались за ним, да где там...
Геула смотрела в темное окно, закусив губу.
Наум вынул платок, промакнул лысину: "Это с ее ранимостью-то..."
– - А вы, значит, не из ихних?
– - удивленно спросил парень в кирзе, вернувшись и стараясь отдышаться.
– - Как видите!
– - Тогда я вам скажу напрямки. Раз вам интересно! Я жил в Киеве, засунув голову в приемник. "Кол Исраэль" ловил. Уехал из Киева, чтоб не быть жидом. А из Израиля, чтоб не быть скотом. Хватит мне- этих танцев-манцев!.. Непонятно? Объясню! Друг у меня есть. Гершуни * фамилия. Когда его из тюрьмы выпустили, -- на десять минут, хотел я ему вызов послать. Спасти человека! Не дают! Объясняют, он диссидент, он в Израиль не поедет...
– - Вас что, собака покусала?
– - говорю.
– - Он еврей, а в Израиле есть закон о возвращении... Положили они на этот закон с прибором... Не дают Гершуни вызова. Решил я в знак протеста отказаться от израильского гражданства. Прихожу в министерство внутренних дел. Сидит господин в кипе. Разъясняет: "Отказаться от израильского гражданства невозможно!" "Но это даже в СССР возможно", -- говорю. "Израиль -- это нечто особенное", -- надувается, как индюк, и встает, мол, иди-гуляй... А я сижу. Тогда он выдает мне, так неохотно: "Будь у вас гражданство любой другой страны, мы могли бы просить нашего министра, а раз СССР лишило вас гражданства, то у вас нет надежды..." Я чуть не подавился.
– - Хотите, -- говорю, -- пользоваться плодами "советской законности"?! Дальше эстафету нести?! У вас, значит, я тоже не человек, а "нечто особенное"?..
– - Понятно?
– - мрачно заключил парень в кирзовых сапогах.
– - Не хочу быть больше ни русским жидом, ни израильским евреем! За это меня и казнят! Ну, нет, в гробу я видал эту шестнадцатую советскую республику, в белых тапочках!