Прорыв
Шрифт:
– - Ну-ну, -- раздраженно произнесли из угла, где стояло в пыльном клеенчатом чехле переходящее знамя ЦК партии, врученное лучшему заводу.
– Уезжайте к своим крокодилам. Но вашего ребенка мы заберем. По суду. Не дадим его губить.
Нонку точно подбросило со стула. Об этом давно думала с ужасом. От них всего можно ожидать. Сказала, как по писаному: -- При попытке воздействия на моего ребенка я немедленно обращусь в ООН! Человеколюбы! Не стыдно вам?..
– И ушла, вся в красных пятнах.
Но ночь приносит свои сомнения. Все те же.
– - Муха, у тебя на войне была жуткая профессия. Жечь танки. Но тогда ты таскал за
– - Манефа!
– - ответил сквозь дрему Наум. Он проснулся от тарахтения будильника и сразу вспомнил ночной разговор с женой. Манефа!
Спасибо Манефе, он давно перестал быть чучелом с тремя орденами "Славы", "солдатскими Георгиями", как их называла армейская многотиражка. Услужила бабеха!
Это было сразу после войны. Вернулся из армии отец. Почти тогда же отпустили домой и его, Наума. В руке осколки остались, а так целый...В институте, куда его приняли, как фронтовика, вне конкурса, семинары по марксизму-ленинизму вела Манефа Ивановна Горбунова, дама в теле и с орденом "Знак Почета". Однажды она спросила Наума на занятии, как он относится к Канту. Наум ответил, что он к Канту никак не относится, так как Канта не читал. Манефа Ивановна подняла в удивлении свои пшеничные брови.
– - Но вы же читали, что говорил Ленин о Канте?
– - воскликнула она, готовясь, видно, распушить ленивца, который не заглянул в Ленина.
Наум, сидевший на задней скамье, привстал и произнес неслыханное:
– - Но вы спрашиваете мое мнение, а не мнение Ленина.
Манефа онемела и вдруг завопила на всю аудиторию: -- Троцкист!
Как он не вылетел из института?! Ордена помогли, а то бы загремел.
Да, скорее всего, не пьяный уличный антисемитизм, даже не погромная блевотина "Правды" о космополитах, а именно это столкновение Наума Гура, по складу ума -- логика, исследователя, с принципиально алогичной системой мышления потрясло его до основания. Тем более, что Манефу поддержали и вся кафедра марксизма-ленинизма, и ректорат, влепивший студенту Гуру "строгача".
Через два года арестовали отца, затем Дова. Было о чем поразмышлять... Нет, никуда он уезжать не собирался, ни в Польшу, ни тем более в Палестину. Чего он там потерял, "под знойным небом Палестины-- Аргентины"? Жалко было Гулю до слез, когда ее взяли. Да и Дова, загремевшего вторично. Душа болела...Боль эта ощущалась им физически остро, как некогда рана от снарядного осколка, и нашла выход неожиданный.
Было это в 1964 году. Только что увели Дова. Старик-- сосед, мужской и дамский портной Менахем, единственный верующий еврей на их улице, узнал, что в Москву на международную Олимпиаду прибыли израильские спортсмены. Старик отправился на стадион в семь утра. Не терпелось увидеть своими глазами израильский флаг. Вернулся он огорченный, сообщил Науму: -- Флаг есть, и флага нет.
– - Как это может быть?
– - Что вы, Наум Иосифович, их не знаете? Они-таки все могут. Палка есть, а полотнища нет. Оно навернуто на палку. И очень даже тщательно.
– - Так, может быть, ветер?
– - Все может быть, но
Наум не утерпел, поехал на другое утро на Олимпиаду, попал на баскетбол "чехи-- итальянцы", посидел на сырых от дождя скамьях среди шепчущихся стариков-евреев, которые все почему-то болели за чехов. Случайный сосед с ухоженной, как у Карла Маркса, бородой объяснил доверительно, что если чехи выиграют, то итальянцы выпадают из финала. И тогда на второе место выйдут израильтяне.
Наум захохотал -закашлялся от смеха и, поглядев на бородатых библейских старцев, которые нервничали, кричали, -- все, как один, "болели" за чехов -почувствовал себя вдруг уютно, среди своих. Он тоже теперь был не против того, чтобы выиграли израильтяне.
После игр он тщетно пытался отыскать на стоянке автобус с израильтянами. Наконец, услышал ивритскую песню. Кинулся к ней. У взмокших спортсменов были настороженные глаза. Они тянули протяжно "Наги-ила Ха-ва..." и хлопали в такт мелодии, набиравшей темп...
– - Это они?
– - спросил он пустоглазого, нервно дергающегося джентльмена в штатском, который не сводил глаз с голубого автобуса с черноголовыми парнями.
– - Израильтяне?
– - Не знаю!
– - он снова дернулся и поглядел на Наума в страхе.
"Боятся, -- впервые понял Наум.
– - Бо-ят-ся!.. Постреляли жидков в охотку. Михоэлса сбили грузовиком. Отца, как еврейского поэта, под корень... Разве только отца?! Все уж забывать начали, а они-- то помнят! Каждый расстрел "документировали"... Собственной тени боятся!,. Значит, Дов не безумец! Отец -- не безумец!.. Нужна только точка опоры. Как Архимеду. Точку опоры найти. Вычислить..."
Это был поворотный день в его жизни, о котором не знал никто. Даже Нонка, которую "высшие материи" не очень волновали. Но, как сказано в Библии, "вначале было Слово". Слово Манефы Ивановны, да продлит Бог дни ее бездумной жизни.
Наум поглядел на вздремнувшую жену, которая от волнения осунулась; теперь у нее было не лицо, а лик, как у Мадонны. Удлиненно-- желтоватый лик с неотмытой на запалой щеке краской. Ресницы длинные и рыжие. Когда ресницы вздрогнули, Наум спросил тихо, прижав свою жесткую ладонь к теплой щеке жены: -- Красуха! Ты хочешь жить в стране, где тебя спрашивают о сокровенных мыслях, подразумевая под этим, что думают за тебя другие? А?.. Где "сокровенные мысли" вводят в тебя при помощи клизмы?..
– - Что тебе разогреть: котлеты или гречку с молоком?
– - вместо ответа спросила Нонка, сбрасывая босые ноги на пол...
– - Слушай, а Динку они действительно не могут отобрать?..
Лето было жарким и душным. Асфальт плавился, идешь -- подошвы прилипают. Вонь асфальтовая хуже бензиновой; возле завода стелили мостовую, несет жаром, курится, как преисподняя. Дьявольское наваждение, а не лето. Наум ходил распаренный, потный, дышал открытым ртом. Казалось, духотища и нагоняет страх.
В один из таких раскаленно - тревожных дней принесли письмо от Чалидзе, -- в защиту генерала Григоренко, которому грозила "психушка". От Чалидзе, того самого? Наум расписался, не задумываясь, и попросил оставить листок на сутки, чтобы обойти всех Гуров. Отец и Гуля подписали сразу. Мать пожала плечами: "Моя подпись что-нибудь значит? Захотят убить -- убьют". Но закорючку поставила. Яша вздохнул печально: "Погонят меня" И вывел отчетливо: Гур-Каган, хирург... Адрес...