Прощай Берлин

Демидова Элона

Из больничного блока две каталки! Быстрее! — услышали мы голос Павла. — И стерильных салфеток!.. И любопытных из коридора уберите…

Страницы сожженного дневника 2

2:22 ночи. Уже час почти пытаюсь закрыть глаза. Ну, что тут остается? Только встать, зажечь свет и начать черкать по бумаге. Когда намаешься за день, то не успеет голова подушки коснуться, как уже спишь. А бывает, что от чрезмерной усталости заснуть совсем не можешь, вот как сегодня. Не припомню я такого жуткого денечка, ну, не считая Того Самого, конечно… Но даже в Тот Самый

не было столько боли, и мне не приходилось вонзать иголку в человеческую плоть, а потом соединять, стягивать, зашивать края ран…

Страшно дотрагиваться до мяса, сочащегося скользкой кровью, теплоту которой я ощущаю через резиновые перчатки… Еще страшнее ее сладкий металлический запах, который пробивается через марлевую маску… Но еще хуже скрип нити, которую я протаскиваю через сопротивляющуюся кожу. А самое ужасное это глубокая рваная дыра на бедре Мартина, где, кажется не хватает куска, выдранного чьими-то клыками.

– Катрин, ты что, черт возьми, никогда ничего не шила? Ровней стежки клади! Как этот кривой шов будет выглядеть, подумала? — Павел жутко злится на мою неумелость. — Ох, только в обморок вот падать не надо! Нашатыря понюхай! Да подмените ее кто-нибудь…

Глеб забирает у меня иголку и баночку, где в стерильном растворе плавает свернутая нить, и я на ватных ногах отхожу к стене. Я виновато смотрю на Мишаню и Димона. Они вон, орудуют иголками, как заправские медбратья-портные! Алекс, тихонько постанывает в беспамятстве, но уже полностью заштопан их руками. Каталки, пол в операционной, мы сами — все густо заляпано алым.

Холодная вода гораздо лучше нашатыря. Что за мерзкий запах! В зеркале над умывальником я вижу Детлефа. У него сердечный приступ и возле суетится Керстин нитроглицерин, кислород… Надо подойти, помочь ей, что ли.

— Катрин, довольно прохлаждаться, иди сюда! Следи за пульсом!

Тут есть пара стоек, на которых укреплено с десяток экранов, а к ним тянется куча шлангов, трубочек, проводов с насадками. Наверное, один из этих приборов может точно измерить давление, глубину дыхания, да и все остальное, но никто не может это добро подключить, вот и приходится среди всего великолепия новейшей медтехники работать примитивным приборчиком, жужжалкой для домашнего пользования. Давление она завышает, но хотя бы пульс показывает правильно. Я застегиваю браслет с липучкой на запястьи безвольно лежащей руки. Погодите, погодите… всего 55 ударов в минуту?!

А потом, пульс 52, что уже критически низко, стал замедляться: 50, 48, 45, 42…

— Черт! Мы его теряем… — прошептал Павел, продавливая содержимое очередного шприца в руку Мартина, набухшую голубыми венами.

В тот момент мне припомнилась сцена из медицинского сериала — тысячу лет назад его смотрела мама — где актер, играющий доктора, с печальной важностью высокопарно произносил: мы его теряем! Тогда эта фраза казалась тупой до смешного: живые люди так не говорят. Но что же случилось там после? Потеряли? Спасли? Понятия не имею, я не смотрела эту 333-серийную муть…

«Господи, помоги нам! Помоги нам, Господи…»

Моя смена дежурить возле раненных выпала с 8 вечера до 12 ночи. Алекс очнулся часа три назад, но узнать что же случилось на поверхности, и вообще, как там, не удалось. Павел запретил любые расспросы. Мальчишку напоили свекольным соком, вкололи анальгетик, и он

спит с блаженной улыбкой, которую могут вызывать только опиаты.

Какое счастье, что наш склад набит этими упаковочками с сублимированными продуктами! Разрезаешь целлофан пакетика, высыпаешь в чашку темно-вишневые кристаллики и заливаешь водой, помешивая. Через пару минут готов сок. И, как утверждает надпись на коробке ничем не хуже свеже-выжатого. Во всяком случае, по количеству всего полезного. Впрочем, каков на вкус натуральный свекольный сок не знаю, никогда его не пила.

По оставленной инструкции каждые полчаса я должна смерить им давление, пульс, температуру, записать показания, салфеткой вытереть лоб, губкой смочить рот… Если что-то необычное — сразу же бежать за Павлом.

— Ва…се…р… цу…т… кен… — раздался едва слышный шепот. С пепельно-серого лица, из черных провалов глазниц на меня смотрели два кружочка весеннего неба.

— Господи, Мартин, миленький, ты очухался! Слава Богу! Тебе пить? Понимаю, понимаю, сейчас вот, давай, тихо, тихо, тихо…

От волнения пальцы у меня дрожат и половина чашки расплескалась, стекая ему на шею. После нескольких судорожных глотков, Мартин вцепился в мою руку, и стал говорить так быстро, лихорадочно, в горячке, что никаких познаний немецкого мне уже не хватало. Глаза его неестественно блестели, и я не на шутку перепугалась.

— Айне момент… Айне секунде… — я уже стучалась к Жан-Клоду, а потом мчалась назад, все время повторяя эти слова.

Слушая отрывочную речь больного Жан-Клод все больше хмурился, а Мартин стал затихать. Потом глаза его обессиленно закрылись, и он словно утонул в подушке.

— Что-то серьезное?

— Катрин, я сам ничего не понимаю, он говорит, что в коридоре перед шлюзовой, они чего-то оставили, не дотащили… Или кого-то? И за этим надо сходить… Ладно. Паша пусть отдохнет, ему больше всех досталось… Ты тут посиди, а я Глеба или лучше Димку позову, он там сегодня уже гулял, и, надеюсь, не успел дорогу забыть…

— Ты без шуток, обоих позови, вдруг это опасно? И пистолет возьмите!.. И химзащиту оденьте!.. И далеко не уходите, слышишь!.. И скорее назад!.. И дозиметр!..

— Детка. Не учи ученых! — ухмыльнулся Жан-Клод. — Все, жди. Мы скоро.

Потом дверь за ним затворилась, и в который уже раз, за этот немыслимо длинный день, потекли томительные секунды.

Прошло 11 минут. Я протерла лоб спящему Алексу и отжала салфетку. Боже, чем еще заняться?

Через 22 минуты я начала нервничать: Мартин порывался встать, что-то говорил, мешая немецкие, английские и даже русские слова, и становился все более беспокойным. Я приоткрыла дверь в коридоре горели ночные тусклые лампы, но никого не было, и не раздавалось ни звука.

После 33 минут я уже не знала что делать: оставить Мартина в таком состоянии было нельзя, но и сидеть в неизвестности было категорически невозможно.

— Гляди, что они приволокли!

— Маленький, а кусается больно! Отдай палец, злюкин!..

— Мы его едва поймали, шустрый такой!..

— Да он просто голодный!..

— Я погнал на кухню, его правда надо покормить…

Эти оболтусы, едва не уложившие меня в гроб, говорили одновременно, и, кажется, были очень довольны собой. На руках Глеба вертелся мохнатый комок, рыча, скаля зубы и сверкая глазами.