Прощай, конферансье!
Шрифт:
Вера. Как это?
Конферансье. Просто. Придешь и скажешь: «Владимир Борисович, мне очень нравится ваше творчество». И попросишь расписаться на мячике.
Вера. А он что?
Конферансье. А он улыбнется. Это и будет твой первый урок. Сможешь такое задание выполнить?
Вера. А чего ж тут?
Конферансье. Сначала постучишь, спросишь: «Здесь живет писатель Лютиков?»
Вера. Да что вы, ей-богу,
Конферансье. Нет, нет. Порепетируем.
Вера. Здесь живет писатель Лютиков?
Конферансье. Громче.
Вера (громче). Здесь живет писатель Лютиков?
Высвечивается левая сторона сцены. Это комната, в которой живет Лютиков. Сам Лютиков – мужчина лет пятидесяти – складывает чемодан. Рядом его жена – Зинаида.
(Совсем громко.) Здесь живет писатель Лютиков?
Лютиков (недовольно). Ну, здесь… Здесь. Входите.
Вера проходит в левую часть сцены, мнется в дверях.
Ну, слушаю вас…
Вера (смутившись). Значит, так… это… Мне очень творчество ваше понравилось… Вот! (Кладет мячик на стол.)
Лютиков. Это вас Николай Сергеевич научил?
Вера. Да.
Лютиков. А где он сам?
Вера. Внизу стоит…
Лютиков. Тогда передайте ему, пожалуйста, что он – идиот.
Вера (невозмутимо). Ладно! (Уходит.)
Зинаида. Володя, так нельзя… Девочка не виновата.
Лютиков. Я девочку не обижал. Но вы знаете, Зина, что я ненавижу, когда меня утешают… (Раздается стук в дверь.) И от своих слов не отказываюсь… Идиот есть идиот! (Схватил мяч, запустил его в дверь.)
Дверь открывается. Мяч попадает в вошедшего Соседа. Это пожилой человек в кителе, с мрачным лицом. Возникает пауза.
Сосед. Это как понять?
Зинаида. Ох, извините, Тихон Григорьевич… Это он так… Случайно…
Сосед (обиженно). Я по-соседски за примусом зашел… А меня – мячом… Что вам здесь – стадион, что ли?
Лютиков. Ну, не обижайтесь. Говорят же вам… Это ошибка. Извините. (Протягивает примус.) Прошу!
Сосед (вздохнув). Не надо мне ваш примус. Это я так.
Лютиков. Читал.
Сосед. И какое ваше мнение? Напрасно вас продернули или за дело?
Зинаида (опережая мужа). За дело, Тихон Григорьевич! Очень правильная статья…
Сосед. Признаете, значит, критику? Это – хорошо. Печать – наше самое грозное оружие… Против этого не попрешь!! Писания ваши, Владимир Борисович, получаются вредные.
Лютиков. А вы их читали?
Сосед. Зачем? Тут ясно сказано: «Кривая усмешка». Формулировка четкая. Года три назад с такой формулировочкой, что называется, – с вещами и на выход!
Лютиков (нервно). Что вы хотите, Тихон Григорьевич?
Сосед. Ничего не хочу… Обсуждаем! Печать выступила, мы обсуждаем. Читательская конференция. Все как положено…
Зинаида (испуганно). Но вам же сказали: мы признаем… Всё признаем…
Лютиков (жене). Прекратите, Зиночка! Это – унизительно!
Сосед (усмехнувшись). Признать-то вы признаете. А все-таки хотелось бы знать, какие выводы собираетесь делать?
Зинаида (растерянно). Не понимаю. Какие выводы?
Сосед. Я хотел бы знать, дорогие соседи, какие у нас с вами будут выводы по поводу вон той комнаты, на которую мы с вами претендуем?
Лютиков. Извините, претендуете вы! Мы в ней живем!
Сосед. Нет, дорогой Владимир Борисович, вы в ней не живете. Вы в ней только курите и храните всякие папки!
Лютиков. А уж это – мое дело.
Сосед. Как посмотреть! Если в папке нужные бумаги, это – одно, а если там разные чужие усмешки, то это, как говорится, – худую траву с поля вон!
Лютиков. Быстро вы, однако, сообразили.
Сосед. А чего ж тянуть? Я уж заявление в жилотдел подал.
Лютиков. Торопитесь, Тихон Григорьевич! Суетитесь… Зря. Я вас обрадую… Мы с Зинаидой Алексеевной, может быть, вообще уедем из Москвы. Так что со временем сможете захапать уже всю квартиру…
Сосед (испуганно). Всю не надо! Всю нам не утвердят! Они тогда сюда жильцов вселят… Я ведь только о комнатке говорю. Со своей же стороны, если кто спросит, готов вам дать хорошую характеристику…
Зинаида (испуганно). Кто спросит?