Прощайте, серебристые дожди...
Шрифт:
— Нет.
— Но и не русский…
— Нет.
— Это видно по скуле и раскосым глазам, — усмехнулся полицай. — Выкладывай всю правду, как есть. Обманывать меня бесполезно, ещё никому не удавалось. Докладай: кто таков и по чьему заданию? Для чего забрел к нам, в Холминки?
— Меня зовут Азатом. Попал я сюда случайно, — сказал мальчишка. — Увидел огонёк и свернул к дому. Во всём селе, кроме вас, ни у кого не светится…
— Сюда случайно не попадают.
Мальчик глотнул слюну, покосившись на чугун с картошкой, исходивший паром.
— Не вздумай водить меня за нос! — пригрозил Одноглазый.
— Какая мне польза обманывать? Я круглый сирота. С тех пор как разбомбили дом и бабушка погибла, никого у меня не осталось.
— Лжёшь, негодяй!
Сильный удар кулаком пришелся по скуле. Азат, конечно, тут же шлепнулся на пол. Он и без того еле держался на ногах. Очнулся он не сразу. Когда пришёл в себя, увидел, что лежит в той же комнате, среди окурков, на заплёванном полу.
Начальника за столом уже не было. Одноглазый тянул из стакана самогон. Верзила по-прежнему выводил какую-то мелодию на своей гармошке.
Скула страшно болела. Азат попытался повернуться. Это не ускользнуло от Одноглазого.
— Теперь ты знаешь, во что обходится ложь? — почти ласково спросил он.
Азат крепко закрыл глаза, ожидая нового пинка. Но удара почему-то не последовало.
— А ну живей подымайся! Устраивайся с полным удобством.
От полицая всего можно ожидать. Ему ничего не стоит садануть или пнуть ногой. Большим усилием воли Азат заставил себя подняться и сесть за стол.
Одноглазый подвинул к нему чугун. Там ещё оставалось несколько картофелин.
Азат жадно потянулся к чугуну.
— Погоди! — рявкнул Одноглазый. — Картошку получишь после того, как сообщишь, где прячется твой партизанский отряд.
— Не знаю я никаких партизан!
Полицай расхохотался. Он корчился от смеха как сумасшедший: глаза его налились кровью.
— Я обшарил твои карманы, прощупал воротник и шапку. Понимаешь, ничего не нашёл, никакого письма. Где оно у тебя запрятано?
— Какое письмо?
— Вот что, маленький бандит, моё терпение лопнуло. Какое задание тебе дали? Или ты признаешься во всём, или же…
На этот раз даже не потребовался удар. Азат как сидел, так и повалился без сознания. Голод и страшная усталость сделали своё дело.
— Оставь ты его в покое, пёс с ним…
Азату показалось, что голос принадлежал Верзиле. Он доносился откуда-то издали…
Мальчик почувствовал, как его схватили за шиворот и потащили по полу, затем — по ступенькам, по снегу и снова по лестнице…
Что было потом, он не помнит.
Азату снились кошмары. То его преследовали гестаповцы, то какие-то
Потом запершило в горле, перехватило дыхание. И наверно, от этого он проснулся. Казалось, всё вокруг было пропитано запахом керосина.
Азат огляделся. Темно. Ничего не видно. Куда же всё-таки его приволокли и бросили?
Когда рассвело, он понял, что лежит в подвале, потому что слабый свет просачивался сверху.
Он почувствовал, что коченеет на холодном земляном полу, и попытался подняться, но застонал и повалился… Ему почудилось, что кто-то неотступно наблюдает за ним. Мальчик повернул голову и чуть не вскрикнул: из темноты на него уставились немигающие глаза!
«Да ведь это собака!» — с облегчением вздохнул он.
Собака была настроена мирно: не рычала и не лаяла. Просто ей, очевидно, было необыкновенно интересно наблюдать за мальчишкой, без движения лежащим тут. И когда Азат застонал об острой боли, собака тихо заскулила, по-своему проявляя сочувствие.
Азат был благодарен овчарке. Но она, кажется, теряла терпение: гавкнула раз-другой, будто торопя его подняться, будто недовольная его медлительностью. Тявкнула вполголоса, без злости.
Заскрипела и распахнулась дверь. Азат осторожно поднял голову: наверху, на первой ступеньке, широко расставив ноги, стоял Верзила.
— Булка! — окликнул он собаку, — вот тут вся твоя порция — фронтовая и мирная.
Он разговаривал с овчаркой, как с человеком, ласково и дружелюбно. Странно было такое слышать от полицая.
Мальчик почувствовал тяжелый приступ голода, даже голова закружилась. Прошло более суток, как он ничего не ел.
Верзила, очевидно, наблюдал за мальчиком.
— Вставай! — приказал он.
Азат с трудом поднялся и, чтобы не упасть, прислонился к бочке. Вот откуда, оказывается, идет запах керосина!
— Следуй за мной!
Страх вспыхнул в глазах мальчика: сейчас поддаст сапогом или саданёт по затылку, как тот, Одноглазый.
Но нет, полицай вошёл в хату, а за ним — Азат, еле волоча ноги.
Теперь, при дневном свете, мальчик получше разглядел полицейский участок. Посредине комнаты стоял стол без скатерти, заставленный пустыми бутылками, грязными мисками и котелками, в углу — печка и рядом железная койка.
Вдоль стен, направо и налево от двери, протянулись две деревянные скамьи. На противоположной от входа стене висела большая фотография Гитлера, а над койкой — портрет Тараса Шевченко. Мальчика это очень удивило. «Вот два человека, которые никак не могут быть в одной комнате», — подумал он.
За печкой стояла чёрная классная доска.
«Наверно, тут была школа, — сообразил Азат, — и портрет поэта сохранился с тех пор… Просто его забыли снять со стены и выкинуть вместе с партами. Зачем полицаям Тарас Шевченко?..»