Прощение

Спенсер Лавейл

«Черт побери! Вo что бы то ни стало я должна узнать это!»

Утром ее разбудило тихое звяканье крышки на баке с водой в холле. Раскрыв глаза, она уперлась взглядом в голые балки потолка. Постепенно память вернула ей события вчерашней ночи и утвердила уверенность, что она непременно вырвет сестру из дома мадам Розы.

Она вскочила с кровати, открыла один из чемоданов, разложила на одеяле одежду. Отворила дверь, выглянула в коридор, схватила в комнате эмалированный кувшин и поспешила к бачку с водой. Опустив туда палец, прошептала с гримасой: «Ой, ужас! Просто ужас!», но окунула кувшин и понесла в комнату плещущуюся ледяную воду. Несмотря

на холод, она тщательно умылась с мылом и мочалкой.

Через полчаса Сара уже выходила из дверей «Большой Центральной», все еще вздрагивая от холода; волосы у нее были собраны в пучок на затылке, одета просто и строго: черные ботинки на высоком каблуке, коричневая широкая юбка, такого же цвета блуза и двубортный шерстяной жакет.

Сентябрьское утро было прохладным. Остановившись на углу тенистой дорожки, она снова содрогнулась, взглянула в обе стороны поперечной улицы и стала натягивать перчатки, прижимая под мышкой кошелек с деньгами и держа в зубах свой дешевый блокнотик. Затем двинулась по дощатому настилу улицы, ее каблуки выбивали частую дробь, пока не дошла до перекрестка с улицей, которая оканчивалась за гостиницей, там, где Дедвудский ручей с грохотом впадал в Уайтвудский. За ними вставала стена ущелья, заслонявшая их от солнца. Сара вычислила, что ущелье тянется с северо-востока на юго-запад и что она сама сейчас и «Большая Центральная» находятся на его юго-западном конце, а квартал публичных домов и ее сестра — на северо-восточном.

Идя по улице, она глядела вверх — на бирюзовое небо, на вызывающие головокружение отвесные стены каньона, заканчивающиеся бурого цвета скалами с одной стороны и белыми, похожими на башни, с другой. А вместе они напоминали огромную акулью пасть, готовую проглотить протекающий далеко внизу поток. Скалистые склоны были либо совсем голы, либо поросли огромными соснами, которые темно-зелеными пятнами покрывали их в разных местах, тыча в небо свои темные верхушки, как грозящие пальцы. Но было много и сухих, мертвых деревьев — целые заросли. Отсюда и название каньона и города — «Мертвый Лес».

Сам город выглядел как совершенно случайно возникший в этих зарослях и загнанный какими-то сверхъестественными силами на самое дно ущелья. Он начинался тут множеством палаток и хижин, шел потом вверх по склонам, к расщелине, напоминавшей по форме бутылочное горлышко, и там превращался в единственную прямую улицу — Главную. Но и на ней здания были разбросаны как попало, в спешке, в лихорадке… в «золотой лихорадке», построенные или купленные на неделю, на две, на месяц, пока не повезет их владельцу.

Да, город возник здесь по воле случая, и это ощущение усиливалось видом многочисленных рудопромывочных желобов, заброшенных или действующих, похожих на молчаливых жирафов, расставивших ноги и пригнувших шею к ручью, чтобы вдоволь напиться.

Сара шла теперь по Главной улице, несколько оживлявшейся многочисленными вывесками: мясника, адвоката, врача, еще одной гостиницы, пробирщика (проба металлов), игорных домов («Монтана-Клуб» и «Чикаго-Рум» были самыми большими зданиями во всем городе, и на их дверях висели хвастливые извещения, что эти двери никогда не закрываются), еще были вывески парикмахера, кузнеца, пивовара, многочисленных салунов (Сара насчитала тринадцать и перестала считать), пекаря, торговца скобяными изделиями и, конечно, публичных домов. В общем, как она и опасалась, здесь было все для мужчин и ничего для женщин. Ни единого магазина с товарами женского ассортимента.

Существование двух театров

немного согревало душу, но здания при свете дня оказались с дощатыми стенами и брезентовыми крышами. Деревянный «Столб Свободы» на углу Главной и Золотой улиц свидетельствовал, что здесь хоть как-то отмечалось Четвертое июля — столетие со дня образования Соединенных Штатов. Радовало также, что кто-то начал сооружать деревянные водопроводные трубы — видимо, чтобы собирать воду из подземных ключей для домашних нужд.

Сейчас, в половине восьмого, город, казалось, был занят своими делами. Но люди отрывались от них, чтобы взглянуть на Сару. У некоторых отвисали челюсти, другие слегка краснели. Большинство механически приподнимали шляпы. У ручья мужчины занимались открытой промывкой золота. Ночные игроки выходили из дверей игорных домов с припухшими глазами. Из окон пекарни повеяло ароматом хлеба, и Сара ощутила, как она голодна — до головокружения. У конного двора запрягали лошадей. В конце улицы она обнаружила баню и возрадовалась. Двое мужчин разжигали огонь под огромным котлом. Сара остановилась, лелея мечту окунуться в горячую воду, и была очень разочарована, когда увидела, как в этот чан стали бросать грязную одежду и помешивать ее там длинными палками.

— Доброе утро, — обратилась она к ним.

Оба мужчины отреагировали, как и большинство: уставились на нее, словно на привидение.

— Доброе утро, — откликнулись они потом с испугом.

— Это прачечная или баня?

— Ни то, ни другое, мэм. Мы продаем старье.

Ей понадобится старье на тряпки. Печатная машина оставляет много пятен.

— Хорошо, — сказала она. — Я смогу у вас потом купить?

— Конечно, мэм. Старатели после бани надевают все новое, а старье отдают нам. Мы его вывариваем. Также и те, кто из публичных… — Напарник толкнул говорившего под локоть. — Я хотел сказать, с того конца улицы… Извините, мэм, если что не так… Это наш бизнес.

— Желаю успеха, — проговорила Сара. — Я буду вашим клиентом. Всего доброго, джентльмены.

— Подождите! — крикнули они разом, когда она уже повернулась и пошла. Сара остановилась.

— Кто вы?.. Я… я хочу сказать, мое имя Генри Танби, а это Скич Джонсон.

Тот, кто поменьше ростом — Танби, — снял шляпу и прижал ее обеими руками к груди. Чертами лица и короткой шеей он напоминал бульдога.

Сара подошла ближе, пожала им руки.

— Очень приятно, — молвила она, — мистер Танби, мистер Джонсон.

Второй мужчина был моложе, худой, с прыщавым лицом и, видимо, не слишком красноречив.

— Я Сара Меррит из Сент-Луиса. И я собираюсь здесь выпускать газету, как только прибудет моя печатная машина.

— Газету? Вот это да… Вы приехали почтовым?

— Да, этой ночью.

— Вот это да… — повторил Танби и надолго задумался, глядя с застывшей улыбкой на Сару и забыв надеть шляпу.

Наконец он вспомнил об этом, но Джонсон по-прежнему, с полуоткрытым ртом, не сводил глаз с Сары. Танби толкнул его в бок.

— У него совсем нет манер, мэм. Глазеет, словно никогда раньше не видел женщин. Конечно, если по правде, в этом ущелье их особенно не увидишь.

— Да, я знаю, — отозвалась Сара.

Самовлюбленная женщина наслаждалась бы впечатлением, которое она здесь производит на мужчин. Сару, не избалованную их вниманием, это просто изумляло и забавляло.

— Я должна идти, джентльмены, — сказала она.

— Если что-нибудь понадобится, — крикнул Танби ей вслед, — только скажите нам! Мы всегда готовы помочь леди!