Прошлые обиды

Спенсер Лавейл

На плейере была пленка, с которой он репетировал. Он встал на колено и заменил ее на рок-группу «Майкл энд Микэнике», быстро нашел ту песню, которую хотел послушать. Вперед, назад, снова вперед, а вот и пауза для оркестра между песнями. Он надел наушники, сел около барабанов, держа обе палочки в одной руке, ленясь ударить ими.

Начались слова:

Каждое поколение обвиняет предыдущее.

Эту песню написал кто-то после смерти

своего отца. «При жизни». Горестная, щемящая песня.

И все их сокрушенные надежды собрались у твоей двери…

Я знаю, что я пленник того, что было дорого моему отцу.

Я знаю, что я заложник всех его надежд и страхов.

Я бы хотел, чтобы мог сказать это ему

При его жизни

Рэнди сидел и слушал этот жалобный призыв сына, который опоздал помириться с отцом. Он сидел с закрытыми глазами, палочки забыты в руке, из глаз по-прежнему текли слезы.

В этот вечер ансамбль играл в клубе «Зеленый свет». Рэнди был необычно спокоен, пока они усаживались. Он не обращал внимания на какофонию звуков, пока другие настраивали свои инструменты. Перед началом всегда возникали какие-то вопросы.

Когда свет был установлен, инструменты настроены, включен микрофон, ребята поставили гитары в стойки и пошли в бар. Все, кроме Пайка Ватсоиа, который остановился возле Рэнди, сидевшего у барабанов.

– Эй, Рэнди, ты что-то грустишь сегодня.

– Я буду в порядке, когда начнем играть.

– Что-то не получается? Ничего, со временем получится.

– Да нет, не то.

– Проблемы с девушкой?

– Какой девушкой?

– Тогда что-то дома?

– Да, можно, наверное, и так сказать.

– А-а… черт…

Пайк задумался, положив руки на свои костлявые бедра. Затем улыбнулся:

– Тебе что-то нужно, чтобы дух поднять?

– У меня есть.

– Что, та дрянь, которую ты куришь? Тут требуется кое-что получше.

Рэнди встал, чтобы идти в бар:

– Я этим не балуюсь, дружище.

– Как знаешь, мое дело – предложить, – засопел Пайк. – Эти палочки временами становятся слишком тяжелыми.

Рэнди выпил два пива, выкурил порцию марихуаны до того, как они начали выступление, но сегодня эта комбинация лишь утомила его и привела в полусонное состояние. Они играли для неугомонной публики, которая все время срывалась танцевать. После второго выступления он покурил еще, но марихуана в этот раз на него вовсе не действовала. Даже музыка сегодня не подняла Рэнди настроение. Палочки действительно казались очень тяжелыми. Во время третьего перерыва он пошел в мужской туалет, нашел там Пайка, который в одиночестве нюхал кокаин из крошечной пудреницы с помощью свернутого в трубочку доллара.

– Ты должен это попробовать, – усмехнулся

Пайк. – Это снимет то, что тебя грызет.

– Ты думаешь?

Рэнди смотрел, как Пайк намочил палец, макнул его в пудреницу и втер порошок в десны.

– Сколько стоит?

– Ладно, в первый раз я угощаю. – Пайк протянул ему крошечный целлофановый пакетик с белым порошком.

Рэнди смотрел на него, испытывая искушение попробовать, чтобы не просто выбраться из своей депрессии, но сделать так назло матери и отцу. Пайк завлекательно помахивал пакетиком:

– Давай, попробуй.

Рэнди уже хотел протянуть за ним руку, как в туалет вошли, разговаривая, двое мужчин, и Пайк быстро спрятал пакет и пудреницу себе в карман.

После того как Рэнди застал их в постели, Майкл перестал звонить Бесс. Она тоже не звонила, хотя страшно по нему скучала. Лето было в самом разгаре: в Стилуотере это был сезон любовных пар. Они сюда приезжали сотнями: подростки из Миннеаполиса и Сент-Пола, носившиеся по городу на своих спортивных машинах; свои городские ребята, толпящиеся вечерами по пятницам на причале; студенты на каникулах, танцующие под магнитофоны; яхтсмены, приехавшие на уик-энд, от их освещенных яхт по воде разбегались цветные блики; туристы, заскочившие на один вечер, гуляли по берегу, взявшись за руки.

Вечерами волейбольное поле перед «Фрахт-хауз» представляло собой клубок загорелых молодых рук и ног. Веранды ресторанов на берегу реки были переполнены. Старый подъемный мост то и дело блокировал движение транспорта: его поднимали, чтобы дать возможность проплыть пароходам. Антикварные магазины делали рекордные выручки. Тележка, с которой продавали кукурузные хлопья, источала соблазнительный запах. Полосатый носок, повешенный на флагштоке перед буковой аллеей, приветственно помахивал машинам, въезжающим в город.

В один из жарких дней Бесс пригласили на вечеринку у бассейна к Барб и Дону. Она купила новый купальник, ожидая, что там будет Майкл. Его не было. Его пригласили, но, узнав, что придет Бесс, он отклонил приглашение.

Некий Алан Петровский, который представился как владелец конного ранчо, назойливо ухаживал за ней и так ей осточертел, что она готова была столкнуть его в бассейн прямо в ковбойских сапогах и прочем обмундировании.

Дон и Барб заметили, что происходит, и поспешили ей на помощь. Дон, дружески полуобняв ее, просто спросил:

– Как ты?

– Очень одиноко, я совершенно запуталась.

Барб поймала ее за руку и сказала:

– Давай поднимемся на минуту в спальню. Там нас никто не побеспокоит.

В спальню, зеленую и прохладную, со спущенными шторами, почти не проникал гомон вечеринки. Барб спросила:

– Как дела с Майклом?

Бесс разрыдалась.

Она не выдержала и в начале августа позвонила ему под предлогом того, что видела в Миннеаполисе скульптуру, которая будет хорошо смотреться в его квартире.