Проситель

Козлов Юрий Вильямович

Необъяснимое чувство высоты не оставляло Берендеева и в относительно свободном вагоне метро. В кармане у него лежали две толстые пачки купюр в банковской упаковке, и он испытывал спокойствие, умиротворение и душевный комфорт, то есть всю ту гамму чувств, которую прежде испытывал только после достаточно долгой и, как ему представлялось, достаточно успешной работы над очередным литературным произведением. Эта работа была смыслом его жизни. Она входила составной частью в биологический ритм существования писателя-фантаста Руслана Берендеева. Написанные от руки или напечатанные на машинке страницы рукописи сообщали ему, Берендееву, чувство исполненного долга.

Сейчас это чувство сообщали ему две толстые пачки купюр в кармане.

Это было странно, и Берендеев относил это на счет нервного напряжения. Даже не знающие исхода мысли о потери Дарьи как бы утихли, оделись в сумеречно-сиреневые, типа «понять — значит простить», философские тона. «Могут ли деньги быть составной частью биологического ритма существования? — подумал Берендеев. И сам же ответил: — Могут. Но они действуют как наркотик, то есть медленно (или быстро) убивают».

Раньше он не верил, что можно быть пьяным от денег. Сейчас он был именно пьян, если можно так выразиться, проясненно, ответственно, конструктивно пьян. Ему было бесконечно хорошо уже только по той причине, что в кармане лежали деньги. Напротив Берендеева на скамейке сидела весьма симпатичная девушка, но деньги в кармане волновали его сильнее, чем девушка. Деньги были на порядок выше всех известных Берендееву удовольствий. Однако его воображению вдруг предстало то, что показалось еще более высоким и изысканным: оставить пачки в неприкосновенности. А еще лучше сделать так, чтобы от этих двух пачек, как от матери и отца, родилась третья, бесконечно желанная, из которой можно было бы брать, брать и брать, точнее, льстить себе надеждой брать, брать и брать, тогда как на самом деле — не брать, брать, брать, а присоединить ее к тем двум, неприкосновенным, чтобы брать, брать и брать уже из очередной.

«Сет-банк» никого не ждет. «Сет-банку» никто не нужен», — с изумлением прочитал Берендеев на узенькой пластиковой ленточке, пущенной на манер бегущей строки по стене над окнами вагона метро. Он понял, что движется в нужном направлении: от двух нераспечатанных пачек — к третьей, четвертой и — в бесконечность. Он вдруг увидел себя идущим сквозь зеленый осенний воздух среди вычерченных тушью черных кустов и деревьев. Но когда вновь поднял глаза вверх, текст на ленточке непонятным образом изменился: «Сет-банк» ждет тебя. Ты нужен «Сет-банку». Берендеев догадался, что не только он принял решение, но и в отношении него принято решение. Принимающее (в отношении него) решение нечто увиделось Берендееву в образе бело-сиреневой птицы, привередливо отпихивающей костяной ногой одни зерна (или грибы) («Сет-банку» никто не нужен»), но склевывающей другие («Ты нужен «Сет-банку»).

Путь Руслана Берендеева к полуотреставрированному особняку, где его сначала не ждали, но потом передумали, пролегал через несколько переходов между линиями метро.

Кафельные туннели были бы скучны, как неудавшаяся жизнь, если бы каждые десять шагов не звучала музыка.

Прежде Берендеев знал интеллигентную, солидную музыку филармоний и концертных залов. Эта музыка существовала отдельно, точнее, над хлебом насущным, как говорится, по определению приписанная к кругу вечных мировых проблем и истин. Теперь Берендеев узнал иную — опустившуюся, нищую, голодную, нагую музыку подземных переходов и людных улиц. Она исполнялась на гармонях и аккордеонах, гуцульских свирелях, детских дудочках и дырявых барабанах. Посреди нее случались (как золотые заплаты на рубище) вкрапления музыки основной. То худой, изможденный юноша, прислонившись спиной к кафелю общественного туалета, бесподобно играл на саксофоне «Серенаду Солнечной долины», вдыхая пары мочи, то целый камерный хор исполнял «Ave Maria» под истекающим слезами потолком темного подземного перехода, то скрипач-виртуоз изумлял обывателей в кафельных туннелях на станции метро «Фрунзенская» редкими сочинениями Сальери.

Музыка неизменно, как тень, следовала за жизнью. Распадалась жизнь — распадалась музыка. Иной раз Берендеев порывался

дать денег то слепому еврею в лапсердаке с орденами на лацканах, сунувшему бороду в гобой, то прелестной, похожей на ангела, девушке в белом газовом платье за виолончелью, то пропойце гармонисту, с немыслимой искренностью наигрывавшему «Черный ворон, ты не вейся над моею головой…», — но что-то в последнее мгновение останавливало, примагничивало рвущуюся к бумажнику руку. «Распад не должен оплачиваться — даже символически, в виде милостыни, — такая сама собой сложилась в сознании Берендеева установка. — Финансироваться может только созидание». Никакого созидания не было в жалкой, опустившейся, забывшей свое предначертание музыке. Она должна была исчезнуть вместе с исполняющими ее людьми, как и все лишенное финансирования (а следовательно, и права на существование), по принципиальным соображениям.

Берендеев зачем-то поднялся из метро станцией раньше и, миновав стройного Гоголя в по-прежнему не запятнанном ни единой каплей голубиного помета чиновничьем (хотя, насколько было известно Берендееву, Гоголь нигде подолгу не служил) мундире, пошел к банку прежним, смертельно опасным путем.

Сегодня тополиного пуха в воздухе и грибов на асфальте было значительно меньше. Вместо бомжей-убийц у церковной ограды толклись цыганки в широких и длинных, в мелкий цветочек юбках. Одна, как это водится у цыганок, подкатилась было к Берендееву. Он замахал рукой. Молодая, но уже золотозубая и усатая цыганка отчего-то заинтересовалась его протестующе машущей рукой.

— Не давай денег, дай только ручку посмотреть, — пристала как банный лист.

Берендеев, опустив одну руку в карман, где лежали нераспечатанные пачки, провел другой перед глазами цыганки. Та поймала руку в воздухе, вцепилась в нее как клещ. Пришлось вырывать силой. Берендеев понял, что цыганка — ненормальная, потому что она вдруг опустилась перед ним на колени, извлекла из складок юбки, как сорвала с цветка, новенькую пятидесятитысячную, с Кремлем купюру:

— Возьми, родной, не забывай меня, грешную!

Берендеев бросился через улицу, чуть не угодив на сей раз под колеса не темного, как смерть, «мерседеса», но желтого, как сумасшедший дом, «запорожца» (тоже, кстати, иномарки).

Он устал от странных происшествий возле опрятной, обновленной церкви под золочеными куполами. То бомж-убийца, то цыганка, не выманивающая, а предлагающая деньги. Берендеев оглянулся. Цыганка по-прежнему стояла на коленях, молитвенно протягивая в его сторону руки, как кающаяся Мария Магдалина в сторону влекомого на Голгофу Иисуса Христа.

Оставшийся путь до особняка, где помещался «Сет-банк», писатель-фантаст Руслан Берендеев проделал без приключений.

Он ожидал увидеть у дверей толпу возбужденных вкладчиков, как и везде, где обещали высокие дивиденды и незаслуженные премии. Но пуст был переулок под парящей в воздухе сиренево-белой тарелкой с крылатым ослом.

Берендеев поднялся по мраморным ступенькам, тронул кнопку звонка. Охранник легко и без вопросов пропустил его внутрь.

— Вы по поводу премии? — с интересом посмотрела на него симпатичная девушка в белой блузке.

— Нет, я… — Берендеев вдруг понял, что не вполне представляет, что, собственно, ему здесь надо.

— Конфликтная ситуация? — подсказала девушка.

Берендеев не видел ее здесь в день ограбления. И вообще, за компьютерами в операционном зале сидели сплошь новые девушки, удивительно, впрочем, похожие на прежних.

— Наверное, — пожал плечами Берендеев, — хотя я не уверен.

— Тогда… к Рыбоконю? — вопросительно посмотрела на другого — у лестницы, ведущей вверх, — охранника девушка, сняла телефонную трубку. Удивительно, но ей даже не пришлось ничего в трубку говорить. Должно быть, она общалась с невидимым абонентом телепатически. — Председатель Совета директоров «Сет-банка» ждет вас, — торжественно указала рукой в сторону лестницы. — Его кабинет на втором этаже.