Проснитесь, сэр!

Эймс Джонатан

Пахло дымом из камина, но вдобавок отчетливо ощущался букет запахов, неизменно присущих старому еврейскому дому. Откуда они берутся? Мне они нравятся. Для меня это запах семьи и любви, как в доме моих деда и бабки, других старых родственников, хотя все они уже умерли. Что его составляет? Нафталин? Маца? Куриный бульон? Печеночный паштет? Еврейские тревоги? Керосиновые лампы? Запах прошлого? Имеет ли настоящее другой запах?

Русская женщина отыскала нужный ключ.

– Номер двести четыре, – сказала она. Немногословная женщина. Видимо, бережет силы. Она протянула мне ключ.

– А пожар где был? – спросил я, поскольку в вестибюле никаких признаков бедствия не было, кроме запаха дыма.

– На третьем

этаже.

– Как же это случилось? Кто-то нарушил правила, куря в постели?

– Vas?

По-моему, она была немного туга на ухо, и, хотя четко говорила по-английски, мне казалось, что не глубоко освоила язык.

– Кто-то курил в постели и поджег третий этаж?

– Зажег на Шаббат [30] свечи.

– Воскурил субботние свечи в постели?

30

Шаббат – у ортодоксальных евреев седьмой день недели, напоминающий о завершении сотворения мира и исходе из Египта; величайший праздник, посвященный Богу, когда полностью запрещена любая работа.

Женщина не рассмеялась.

– Большое спасибо, что вы отступили от правил, – продолжал я.

– Хотите утром ванну?

– Какую?

– Минеральную.

– Ах да. Прямо здесь, в отеле?

– Да. В подвале.

– Вы мне предлагаете ванну, хотя отель закрыт?

– Не хотите ванну принять?

– Нет… хочу. В котором часу утром?

– Утром.

Мне понравился старый дух. Утром. Никакого точного расписания. Никакой установленной очередности.

– Отлично, – кивнул я. – Приму ванну утром. Большое вам спасибо за все.

– Двести четыре, – повторила она, указав на широкую лестницу, и, покончив со мной, пошла к себе, шаркая ногами.

– Zei gazint, – сказал я ей вслед, надеясь еще сильнее очаровать ее прощальной фразой на идише, на что она не обратила внимания.

Мы с Дживсом поднимались по лестнице. Он нес две наши сумки. На двери номера висела мезуза – на дверях каждого номера. Мне это показалось приятным – хорошо очутиться в таком еврейском месте. Когда ты в меньшинстве, всегда радостно, если не удивительно, попасть в окружение, где твои обычаи составляют правило, а не исключение.

Я отпер дверь, но, прежде чем перешагнуть порог, звучно и смачно поцеловал свои пальцы, потом приложил их к мезузе, как обычно делал мой отец. Подражание покойному – отличный способ его вспомнить. Точно также, как я, занимаясь йогой, вспоминаю мать, которая впервые к ней обратилась во время болезни. Она пыталась спасти себе жизнь, и кто-то посоветовал йогу. Отец умер от сердечного приступа, когда мне было семнадцать, а мать, наверно убитая горем, через три года от рака.

Поэтому, делая такие вещи – целуя мезузу, по утрам приветствуя солнце, – я таким образом почитаю родителей, на краткие моменты возвращаю их к жизни, хотя просто мельком вижу краешком глаза.

Попытки воскресить их в памяти, составив более полную картину, довольно болезненны. При этом я с ошеломлением понимаю, что никогда не смогу провести с ними хотя бы еще один день, и боль от этой мысли становится реальной, физической. В живот как бы вонзается нож; я не чувствую острого лезвия, но ощущаю, что разрезан надвое. Проваливаюсь в себя, в дикую смесь эмоциональных и физических ощущений. Меня опустошает страшное горе, потом я начинаю себя ненавидеть за неспособность по-настоящему вспомнить их лица. Я был слишком жутким эгоистом. Проблема дурных людей в том, что они живут с кем-то всю жизнь, никогда на них не глядя. Поэтому, когда мне хочется увидеть родителей, приходится прибегать к конверту с фотографиями, которые я храню, но снимки в моих руках слишком тонкие, слишком жалкие, и

в любом случае я хочу видеть родителей не в прошлом, а сейчас. Хочу, чтоб они были живы. Хочу знать их в настоящее время. Если это невозможно, как невозможно попасть в какое-нибудь прекрасное место в мире, я предпочел бы увидеть отца и мать еще раз, всего на день или на час, а после этого можно было бы умереть или, если потребуется, жить дальше.

Дживс поставил сумки, я сел на кровать, стоявшую ближе к двери, и сообщил ему, что мне надо поспать.

– Очень хорошо, сэр.

– Я ужасно устал, Дживс. Такой путь. И добрая весть из Колонии Роз. Знаете, хорошие новости иногда утомляют.

– День был напряженный, сэр.

– Очень напряженный день, Дживс. Как вы думаете, можно мне просто проспать до самого утра?

– Не советую, сэр. Еще даже шести нет. Если вы сейчас ляжете, то, боюсь, проснетесь в два часа ночи, и вам будет плохо. Я предложил бы, сэр, часок вздремнуть, потом поужинать в ресторане, который мы видели в городе. Напротив заправочной станции. Как значится на вывеске, называется «Куриный насест». Я вас через час разбужу.

– По-вашему, такой план лучше, Дживс?

– Да, сэр.

Я благодарно улыбнулся в знак согласия. Утешительно, что Дживс обо всем думает. Нелегко заботиться о себе, рассчитывая продолжительность сна и все прочее, а вдвоем вполне можно справиться. Поэтому Дживс присматривает за мной, что, однако, не означает, будто я не могу присматривать за Дживсом, заботясь, чтоб он не страдал в молчании.

– Вы не возражаете против столь близкого соседства, Дживс? – спросил я. – Понимаю, номерок очень тесный. Но кровати, кажется, хорошие. Надеюсь, вам будет удобно.

– Прекрасный номер, сэр. А теперь ложитесь, я вас через час разбужу.

– Может быть, просто поставим будильник, и у вас будет свободный вечер… Дверь можно спокойно оставить незапертой. Входите и выходите, когда пожелаете. Посмотрите, что может нам предложить Шарон-Спрингс. Если хотите, возьмите машину. Вы сегодня отлично работали с картой. Очень умело складывали и раскладывали.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил он, приняв предложение свободно провести вечер. Потом открыл окно – в номере было несколько душновато – и завел маленький дорожный будильник, прежде чем отправиться знакомиться с Шарон-Спрингс.

– Не впутывайтесь в неприятности, Дживс, – посоветовал я.

– Да, сэр.

Он закрыл за собой дверь.

Я разделся и лег на кровать, поленившись откинуть тонкое покрывало. Мимолетно вспомнил две бутылки вина, не выпитые прошлой ночью и спрятанные в сумке, но выбросил их из головы. «Никакой выпивки!» – велел я себе. Хотелось показать тете Флоренс и дяде Ирвину, пусть даже их нет рядом, что если я захочу, то могу оставаться трезвым.

Потом мысли в преддверии сна переключились с вина на любовь в логической прогрессии: возможно, квадрант мозга, жаждущий алкоголя, глубоко пересекается с квадрантом мозга, жаждущим любви, поэтому я думал о приснившейся блондинке в надежде снова ее увидеть. Однажды было почти то же самое: я увидел незнакомку в нью-йоркском кафе, мы взглянули друг другу в глаза, мне не хватило духу что-нибудь сказать, и девушка ушла, после чего я поклялся заглядывать в то кафе каждый день в то же самое время, пока вновь ее не увижу. Только такие клятвы всегда пустые. Не следует делать ничего подобного. Я боюсь унизительно остаться в дураках – либо девушка не вернется, либо вернется и отвергнет меня, поскольку в первый раз я ее неправильно понял. Но теперь мое собственное подсознание превратилось в кафе, куда с легкостью можно вернуться – фактически нельзя не вернуться, – так что, может быть, девушка явится мне во сне, и, если на этот раз скажет: «Я люблю тебя», я отвечу ей тем же, и мы оба посмотрим, что будет.