Прости меня
Шрифт:
– Какой?
– Вспомни главные сюжеты современного телевидения.
Он улыбнулся.
– Футбол!
– Ну и что?
– Мир сходит с ума! Ты не находишь? Но мои картинки не отражают это, не показывают самые популярные сюжеты.
Он поднял брови, не отвечая. Но я ждал.
– Пожалуй, твои слова не лишены смысла, хотя никаких доказательств пока нет.
– Почему?
– возразил я.
– Мы наблюдаем сюжеты. Бесконечные моления, шествия, ритуалы, погребальные звоны, молитвы. Я даже во сне вижу. Так их много в этих нелепых программах.
–
– Какую? Набожную? Религиозную?
– Могут быть и церковные передачи.
– Но какой церкви, с какими молитвами?
– Не знаю.
– Ага!
– воскликнул я.
– Нужен все-таки поп! Самый настоящий поп, ученый батюшка... Есть у них такие академики.
Шеф рассмеялся.
– Ну и ну. Послушай, ты знаешь, кто ты?
– Физик из ящика.
– Кто?
– Я физик из ящика, и ты физик из ящика. Мы оба с тобой физики из ящика.
– Ну и жаргончик.
– Одна знакомая подсказала.
– Какая знакомая?
– Совсем, я тебе скажу, непроверенная девушка. Случайная спутница.
– Дорогой мой, ты ученый, - ласково сказал Шеф. Он всегда говорит ласково, если начинает подробно и долго убеждать. Бог с ними, с девушками, но поп... Неужели тебе не покажется диким привести в храм электроники... Научный консультант профессор духовной академии...
– Высокие мотивы, громкие слова. Будет у нас когда-нибудь этакий проверенный батюшка - никто не станет возражать... А мне все равно кто придет и посмотрит: булочник или медик, парикмахер или... Хочу понять - кто на картинке, что на картинке.
– Допустим. Но ради чего? Лишний раз убедиться, понять, какая станция мешает, когда можно легко выключить эти помехи. Ради чего? Получить возможность послать куда-нибудь в Рим, Ватикан: извещаю, синьоры, вас о том, что я видел программу вашей станции, передача доставила нам эстетическое наслаждение... Так, по-твоему?
– спросил он.
– Ради чего требовать консультации попа? Ради чего тебе открывать Америку, малыш?
– Не моя вина, что непонятное магнитное склонение падает на материк Америки. Не моя вина, что мы не можем взять и просто-напросто позвонить ученым Америки: найдите нам луч отклонения.
– Поэтому, ты хотел бы поехать туда с приборами, на которых стоит гриф "Государственная тайна"? Без них твоя поездка ничего не даст... И хочешь получить разрешение?
– Но ловушку можно спрятать в обыкновенную кинокамеру.
– Допустим. Допустим, тебе разрешат. И пока разрешат, ласково предположил Шеф.
– Но, повторяю, ради чего? Есть авторитетные свидетельства, что к твоим лучам примешиваются программы далеких телевизионных станций.
– Не дави на меня.
– Хорошо, не буду. Но сколько их на земле, ты знаешь? Несть им конца и края. В одних Соединенных Штатах пятьсот восемьдесят шесть! Они работают с пяти-шести утра до трех часов ночи. А некоторые - почти круглые сутки. Воздух нашпигован электронными сигналами. Сквозь них почти невозможно продраться, как в паутине. Ради чего ломать копья? Твоя система решена превосходно, великолепно. Работа кончена. И какая работа!
Шеф при
Вошла Маринка, подала какие-то бумаги. Шеф мельком взглянул на них и отложил в сторону.
– Хочешь найти что-нибудь новенькое, - сказал он, - докажи сначала, что это не обычные помехи, а... ну я не знаю что.
– Разве непонятное, необъясненное плохая причина для поиска? Ты, например, знаешь, как могут примешиваться программы телестанций к лучам? Не знаешь. Я могу тебе объяснить? Не могу. Вычислительные машины могут? Не могут... В одиночку не осилить эту загадку. Нужна скрупулезная, дотошная проверка всех мелочей, нужна помощь разных ученых, самых разных.
– Ученых, а не попа. Тебе дадут ученых, если будет важная причина. Пошлют куда нужно людей. Но рисковать буйной твоей головушкой ради пустяковой затеи вряд ли мне кто позволит.
– Пустяковая затея?
– Конечно. Предположим, твои загадочные картинки что-то другое. Но что? Где? Кто передает их?
– Не знаю.
– Тогда сиди не рыпайся.
– На добром слове спасибо.
– Ну потерпи, неугомонный. Вот научимся фотографировать эти кадры, наделаем снимков и разошлем академикам, сапожникам и булочникам.
– Ты понимаешь, как это сложно, фотография...
– Думаю, когда-нибудь сумеем.
– А я не хочу ждать. Хоть убей, не хочу. Мои помехи не связаны с главной работой, не имеют грифа секретности, поэтому заниматься ими я буду сам. Поеду сначала к одному церковнику, сам поеду, покажу зарисовки, на словах объясню картинки.
– Значит, не веришь?
– Не верю.
– Молитвы батюшке своему как изображать будешь?
– Руками, ногами.
– Ну ладно, больше мне с тобой спорить некогда... Будь здоров... Что-то я хотел тебе сказать, не помню... Да, мама тебя разыскивала по телефону. Пока...
Мама.
Надо заехать к ней. Может быть, рано утром, если я буду в городе.
Представляю, как она входит с кошелкой в ту самую телефонную будку, с вечно разбитыми стеклами, рядом с двухэтажной поликлиникой Жевлюка. Входит, вешает сумку на левую руку. Поставить она боится, там очень грязно. Крюки давным-давно выдернуты кем-то из моих прежних уличных корешков,
Она входит, закрывает потресканную дубовую неостекленную дверь, как будто шум от этого станет хоть немного легче. По скованной булыжником земле гремят самосвалы, туда, к темной громаде мясокомбината, который все мое детство, я помню, давил на раскиданные вокруг него груды почерневших, деревянных, уютных домишек.
Она входит, она прижимает к себе трубку и сумку с молочной бутылкой (потом она пойдет в магазин). Она кричит: "Миленькая, дай мне два девяносто три..."
В пятницу динамик девичьим голосом позвал меня к Шефу.
– Привет, Искатель чудес.
Он стоял у окна. Кажется он всегда разговаривает, стоя перед своим окном. Непроглядные сосны прячут небо и делают внешний мир зеленым, пушистым, иглистым. Солнце не может пробиться к нему в кабинет. Шеф любит сумрак.
– Вот посмотри, мы подготовили для тебя сводку о телеспутниках.