Просто Давид
Шрифт:
Миссис Холли покачала головой, с сомнением взглянув на маленькие загорелые руки мальчика.
— Нет, не хочу. Нет, спасибо, — поправилась она.
Давид на минуту замолчал. Затем он еще более задумчиво спросил:
— А все это, что вы делаете весь день, — полезный труд?
Миссис Холли на секунду оставила сковородку и в удивлении подняла руки, с которых капала вода.
— Все это? Ну конечно! Какой глупый вопрос! Кто вбил тебе в голову такие мысли, дитя?
— Мистер Холли. Но, вы знаете, папа называл это совсем по-другому.
— По-другому?
—
— Досадная, как же! — миссис Холли возобновила мытье посуды с некоторой ожесточенностью. — Да, уж я думаю, это было в его духе.
— Да-да, это всегда было в его духе, — довольно кивнул Давид. И, помедлив секунду, спросил:
— А что, сегодня вы совсем не пойдете гулять?
— Гулять? Куда?
— Ну как же, по лесам и полям — куда угодно.
— Гулять по лесам? Просто гулять? Силы небесные, мальчик, у меня есть другие дела!
— Ой, это же очень плохо, да? — спросил Давид участливо, и на его лице отразилось сочувствие. — А погода такая хорошая. Может, завтра пойдет дождь.
— Может и пойдет, — бросила миссис Холли, слегка подняв брови и выразительно посмотрев на мальчика. — Но, так или иначе, это не повлияет на мое намерение пойти погулять.
— Правда? — Давид просиял, и его лицо переменилось. — Я так рад! Мне тоже не мешает дождь. Мы с папой очень часто гуляли под дождем, только, конечно, не могли брать с собой скрипки, поэтому ясные дни нам больше нравились. Но есть вещи, которые бывают только в такие дни, а в другое время их не найдешь, правда? Танец капель на листьях и порывы дождя, когда его подхватывает ветер. Разве вам не нравится ощущать это на открытых местах, где ветер может разгуляться?
Миссис Холли уставилась на Давида. Потом она вздрогнула и в отчаянии вскинула руки:
— Силы небесные, мальчик! — слабо выдохнула она и вернулась к работе.
Миссис Холли спешила перейти от мытья посуды к подметанию полов, а от полов — к вытиранию пыли. И, наконец, дошла до мрачной залы, которую всегда тщательно оберегали от солнца и воздуха. Молча наблюдая за ней, Давид перемещался следом, с некоторым удивлением разглядывая изобилие вещей в зале — стулья, обитые волосяной тканью, софу, мраморный столик, занавески, подушки, покрывала и «накидки», бесчисленные коврики и салфеточки, венок для волос, восковые цветы под стеклянным куполом, сухие травы, великолепные букеты из голубого, зеленого и багряного бессмертника, камушки и ракушки, а также вазы самых разных форм и размеров, расставленные, словно в боевом порядке, на полках по углам.
— Д-да, входи, — миссис Холли оглянулась на мальчика, мнущегося в дверях. — Но ничего не трогай. Я сейчас буду вытирать пыль.
— Я еще не видел этой комнаты.
— Да, не видел, — отозвалась миссис Холли с едва заметной ноткой превосходства. — Обычно мы ею не пользуемся, малыш, — и той спальней тоже. Это зала для собраний, для священников, похорон и… — миссис Холли прикусила язык и бросила взгляд на Давида, но мальчик, кажется, не услышал.
—
— Сейчас… только мы, — миссис Холли на миг затаила дыхание и взглянула на портрет маленького мальчика в рамке на стене.
— Но у вас столько комнат и… и вещей, — заметил Давид. — А у нас с папой было только две комнаты и почти никаких вещей. Там было совсем по-другому, понимаете. У меня дома.
— Да уж, весьма вероятно, — миссис Холли принялась торопливо, но осторожно вытирать пыль. В ее голосе все еще звучал оттенок превосходства.
— О да, — улыбнулся Давид, — но вы говорите, что редко пользуетесь комнатой, так что это должно помочь.
— Помочь! — в сильнейшем изумлении миссис Холли остановила работу и уставилась на мальчика.
— Ну да. Я хочу сказать, ведь у вас столько других комнат, и вы можете жить там. Вам не надо жить здесь.
— Не надо жить здесь! — выдохнула женщина. Она по-прежнему почти не понимала мальчика, и поэтому в ее голосе звучало только удивление.
— Да. Разве вам обязательно надо хранить эти вещи и чистить их все время, как сейчас — каждый день? Разве вы не можете отдать их кому-нибудь или выбросить?
— Выбросить — эти — вещи! — женщина так широко раскинула руки, что, казалось, она пытается в ужасе обнять каждый драгоценный коврик и бесценную салфеточку, которым грозит страшная опасность. — Мальчик, ты с ума сошел? Все эти вещи — ценные. Они стоят денег и времени и… и труда. Разве ты не можешь отличить красивую вещь?
— О да, я люблю красивые вещи, — улыбнулся Давид, невольно сделав грубое ударение. — И там, на горе, они были всегда. Там были восход и закат, луна и звезды, и мое Серебряное озеро, и облачные кораблики, которые плыли…
Но миссис Холли остановила его раздраженным жестом.
— Неважно, мальчик. Я должна была догадаться — при твоем воспитании ты, конечно, не можешь оценить эти вещи. Выбросить их, в самом деле! — и она снова принялась за работу, но теперь ее пальцы касались предметов почти с той же лаской, с какой мать утешает расстроенного ребенка.
Давид, чувствуя смутное беспокойство и неудобство, тревожно смотрел на нее. Затем он объяснил извиняющимся тоном:
— Просто я подумал, если вам не надо было так много убираться, вы могли бы больше гулять — сегодня и в другие дни, понимаете. Вы же сказали, что у вас нет времени, — напомнил он.
Но миссис Холли только покачала головой и вздохнула:
— Что ж, неважно, малыш. Полагаю, ты хотел как лучше. Уж конечно, ты в этом ничего не понимаешь.
Давид провел еще минуту, задумчиво глядя на ее ласковые пальцы, развернулся и вышел на боковое крыльцо. Он уселся на ступеньки, вынул из кармана два сложенных листочка и еще раз перечитал письмо отца затуманенными от слез глазами.
— Он сказал, я не должен горевать, потому что это его огорчит, — пробормотал мальчик, глядя на далекие холмы. — И он сказал, если я буду играть, горы придут ко мне, и я окажусь дома наверху. Потому что в моей скрипке есть все, чего я хочу.