Просто Давид
Шрифт:
Но Давид сидел очень спокойно — или спокойно, как мог — и только постукивание ноги и задумчивый, но беспокойный взгляд выдавали тот факт, что разум его был далек от фермера Холли и детей Израилевых, скитавшихся по пустыне.
После молитв пришел час сдержанной суеты и спешки — семья готовилась к походу в церковь. Давид никогда еще не был в церкви. Он спросил у Перри Ларсона, на что это похоже, но тот только пожал плечами и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Ух ты! Слышьте, чево он говорит-то! — что в глазах Давида никак не прояснило ситуацию.
Вскоре Давид выяснил, что в церковь ходят начисто отмытыми —
Церковь была на расстоянии какой-то четверти мили от дома, и в урочный час Давид прошел за мистером и миссис Холли по длинному центральному проходу. Холли, как всегда, прибыли рано, служба еще не началась. Даже органист еще не занял место перед инструментом, огромные золотисто-голубые трубы которого возвышались до потолка.
Орган был гордостью местных жителей. Его подарил уроженец городка, ставший великим человеком в большом мире. Более того, ежегодное пожертвование того же человека позволяло платить искусному органисту, каждое воскресенье приезжавшему на службу из большого города. Сегодня, сев на свое место, органист заметил новое лицо на скамье Холли и едва сдержал дружескую улыбку при виде маленького мальчика с пытливым взглядом. Потом он как обычно растворился в музыке.
Внизу мальчик, сидевший на скамье Холли, затаил дыхание. В ушах его запели десятка два скрипок — и столько же других инструментов, которых он даже не мог назвать. Музыка обрушилась на него и заставила в экстазе вскочить, прежде чем упреждающая рука успела остановить его. Мальчик ринулся в проход, не сводя глаз с золотисто-голубых труб, от которых, казалось, исходили чудесные звуки. Затем его взгляд упал на мужчину и ряды клавиш. Несколько долгих минут мальчик слушал, замерев на месте, затем музыка затихла, и священник поднялся для вступительной молитвы. Однако паузу нарушил голос мальчика, а не мужчины.
— О, сэр, пожалуйста, — сказал голос, — не могли бы вы… не согласились бы вы научить меня это делать!
Органист закашлялся, а сопрано вытянула руки, привлекла к себе Давида и зашептала что-то ему на ухо. Присутствующие в изумлении затихли. Затем священник кивнул, а внизу, на скамье Холли, разгневанный мужчина и глубоко оскорбленная женщина поклялись, что прежде, нежели Давид вновь посетит церковь, ему придется кое-чему научиться.
Глава VIII
Загадочные «надо» и «нельзя»
С приходом понедельника у Давида началась новая жизнь — весьма любопытная жизнь, полная «надо» и «нельзя». Иногда мальчик задавался вопросом, почему все приятные вещи относились к «нельзя», а все неприятные — к «надо». Мотыжить кукурузу, полоть, наполнять ящики для дров — все это было «надо, надо, надо». Но, когда дело доходило до лежания под яблонями, исследования ручья, текущего у края поля, или даже наблюдения за жучками и червяками, которых можно было найти на земле, оказывалось, что все это «нельзя».
Что же до фермера Холли, то и он в то утро понедельника столкнулся с новым опытом. Например, с трудностями в преодолении радостно выраженного мнения о том, что сорняки очень хорошенькие, и жаль выдирать их из земли, чтобы они
Однако, несмотря на это, Давид явно старался изо всех сил, чтобы справиться со всеми «надо» и избежать «нельзя», поэтому в четыре часа того первого понедельника он получил от сурового, но желавшего быть справедливым фермера Холли свободу до конца дня. Мальчик весело направился на прогулку. Он вышел без скрипки, потому что в воздухе пахло дождем, но даже в собственных шагах и взмахах рук для Давида звучала радостная песня предыдущего утра. Несмотря на перипетии дневных трудов, весь мир пел тоскующему по дому и одинокому Давиду благословенный гимн: «Ты нужен! Ты нужен!».
И тогда он увидел ворону.
Давид знал, как выглядят вороны. В доме на горе у него было несколько друзей-ворон. Он научился узнавать их зов и отвечать на него, восхищаться их мудростью и уважать смену их настроения. Он любил наблюдать за ними — особенно когда большие птицы разрезали воздух широкими взмахами крыльев, такие живые, такие торжествующе свободные!
Но эта ворона…
Эта ворона не разрезала воздух широкими взмахами крыльев. Посреди кукурузного поля она совершенно удивительным образом взвивалась вверх, падала и била крыльями. Очень скоро Давид, подбежавший к птице, увидел причину. Ворона была прочно привязана длинной кожаной бечевкой к колышку в земле.
— Ох-ох-ох! — воскликнул Давид, ужасаясь. — Ну-ну, подожди минутку. Я все исправлю.
Быстро и уверенно он вытащил складной нож, чтобы перерезать ремешок, но обнаружил, что «все исправить» и сказать, что он «все исправит» — совершенно разные вещи.
Кажется, ворона не признала в Давиде друга. Должно быть, она увидела в нем одного из любителей бросать камни, стрелять из ружья и истязать птиц — одного из людей, из-за которых она оказалась в ненавистном плену. Поэтому птица боролась с новым злом, очевидно, явившимся мучить ее, клювом, когтями и крыльями, и Давид смог подобраться поближе, только сняв рубашку и накинув ее на разъяренную птицу. Так он смог закончить свое дело, да и то пришлось оставить петлю из кожаного ремешка на тонкой ноге.
Миг спустя с шумом крыльев и пугающим криком, который быстро превратился в изумленное карканье ликующего триумфатора, ворона ринулась прочь и опустилась на верхушку отдаленного дерева. Давид с радостью смотрел на результаты своих трудов, после надел рубашку и возобновил прогулку.
Когда почти в шесть часов он вернулся на ферму Холли, в дверях амбара сидел Перри Ларсон.
— Ну, сынок, — сказал он, — с сорняками-то разобрался?
— Д-да, — поколебавшись, ответил Давид. — Я все сделал, но мне не понравилось.
— Жарковатая работка.
— О, это ничего, — отозвался Давид. — Что мне не понравилось, так это дергать миленькую травку и оставлять ее умирать.
— Это сорняки — миленькая травка! — воскликнул мужчина. — Чтоб я провалился!
— Но они были миленькие, — возразил Давид, верно угадав презрение в голосе Перри Ларсона. — Самые милые — и они же были самые большие. Мистер Холли показал мне, понимаете, и пришлось их дергать.
— Чтоб я провалился! — снова пробормотал Перри Ларсон.