Просто Иван
Шрифт:
Всё ещё не понимая, что произошло, Непомнящий смотрел на Василя, который как это ни странно, стоял рядом и неистово чесался.
– Прости Иванович, не утерпел я.
– Не прекращая своего занятия, виновато проговорил Танкист.
– На муравьиной тропе залёг: ну они меня и начали кусать - окаянные. Поэтому я и пошевелился - мочи не было боле терпеть - загрызли сволочи.
Чтобы избавиться от кусачих насекомых, Василю пришлось раздеваться по пояс и потрясти рубаху с гимнастёркой. Пришлось раздеваться и Ивану - рана на руке кровоточила, горячность боя прошла и каждое движение, отдавало резкой болью. Кусая губу, чтобы не застонать Непомнящий разоблачился:
– О как. Всё же задел он тебя.
– Тихо прошептал Василий, присев и внимательно рассматривая рану.
– Погодь маленько, зараз перевяжу.
Недолго помародёрствовав над телом последнего убитого фашиста, танкист вернулся и как умел, наложил тугую повязку.
– От так Иванович. А зараз, выпей эту таблетку: наша доктор говорит, что у Австрияк, она особливо для таких случаев заготовлена.
– Увидев, как брезгливо поморщился командир, уточнил.
– Ты не привередничай: на своих занятиях с нами, Настасья Яковлевна особливо подчёркивала о пользе этих лекарств.
После такой передряги, так хотелось покоя и отдыха, что Иван потратил немало усилий, дабы заставить себя подняться, и принять участие в осмотре вражеских трупов. Здесь было чем поживиться. Как и посмеяться:
– Иваныч, ты только глянь, как эти уроды, наши Ф-1 на себя по нацепляли!
– От удивления Василь выкрикнул это слишком громко, но тут же опомнился и, понизив голос, продолжил.
– Толь они такие дурные, толи им жить надоело?
И правда. У двоих покойников наши гранаты были развешаны по амуниции - за кольца^2. Как только фрицы не подорвали сами себя? Было непонятно. Впрочем, долго этому удивляться было некогда, поэтому, 'Ручная артиллерия", была попросту аккуратно снята. Уже другое чувство вызвало содержимое сухарных сумок, и наличие боеприпасов. Всё это богатство, перекочёвывало к новым владельцам.
Недалёкий взрыв напомнил, что надо поторапливаться, немцы уже рядом, они вышли на позицию, которую Иван хотел занять в самом начале. Однако увидев валун, он поменял своё решение, а перед уходом поставил там растяжку. Именно это место Гитлеровцы так усиленно обстреливали, и именно туда они вышли в поисках следов загадочного снайпера. Как говорится: спасибо Дзюбе за его школу.
Уходили нагрузившись по максимуму - сколько могли унести. Василий помимо набитых в вещмешок боеприпасов и провизии нёс два пулемёта, свой и немецкий: с запасным стволом. Непомнящий, загруженный под завязку, как дополнительную нагрузку, закинув за спину нёс карабин: его он решил прихватить для недавно прибившегося к отряду Быкова. Нет, самым красочным штрихом были немецкие 'колотушки" - которые торчали у обоих партизан из-под поясов и из голенищ сапог.
Вот так и шли, первое время вроде даже было не очень тяжко, - лишний вес не сильно замедлял движение. Позднее лишний груз стал сказываться - Иван всё чаще и чаще замечал, что как-то незаметно, постепенно он с Ромашовым непростительно сильно замедляли шаг. Приходилось подстёгивать и себя, и боевого товарища. Впрочем, вскоре всё повторялось, и подбадриваться приходилось всё чаще, чаще, чаще. Поэтому, окончательно вымотавшись: чувствуя, как ноги становятся непослушными и тяжёлыми как будто налитыми свинцом, пришлось сойти с тропы и устроить вынужденный привал.
Здесь, на привале Ромашова неожиданно прорвало на разговор: что для Ивана было полной неожиданность. Улёгшись возле дерева на спину, и оперев о его ствол поднятые ноги, - они сильно отяжелели и гудели, танкист заговорил:
–
– Василь говорил уже не так скованно как обычно, но также угрюмо смотря на носки своих грязных, стоптанных сапог.
– А ведь мне нельзя помирать: у меня жинка и две доченьки. Как же они без меня - никак нельзя...
При словах про детей, взгляд вечного угрюмца ненадолго потеплел, в нём проскользнули столь непривычные искорки нежности. Да и изуродованное шрамом от ожога лицо немного просветлело.
– А чего тогда добровольно в пекло полез?
– Да ты, всё равно не поймёшь.
– А ты расскажи, вдруг пойму.
Расчувствовавшийся Ромашов, нуждавшийся в том, чтобы высказать всё то, что так долго прятал от других, усмехнулся и ответил:
– Для этого надобно знать, что такое семья. Не просто знать, а душою и сердцем прикипеть к ней. А у тебя этого нет - говорят, память напрочь отшибло.
– Осознав, что ляпнул что-то не то, танкист виновато посмотрел на Ивана, и, извиняясь, заговорил.
– Не обижайся, но про это все говорят. Всякое болтают, даже говорят, что ты до этого был толи ротным, толи взводным, но в первом же бою попал под бомбу, и ни документы, ни форма не уцелели. А когда ты пришёл в себя, то сказал, что пока не вспомнишь всё - будешь носить форму рядового красноармейца. И многие одобряют это твоё решение.
– Вот даже как. Это даже очень интересно.
– Задумчиво проговорил Иван.
– Но всё же, ты не ответил на мой вопрос.
– А чего здесь отвечать? Мне этим вечером - на привале, Сёмка рассказывал, как он ещё в начале войны с мамкой и другими родичами ходил к дороге убиенных беженцев хоронить. Сказывал что такого ужаса никогда отродясь не видывал. Говорит, что из его деревни было видно как немецкие стервятники наших баб и детишек, ради потехи из своих пулемётов расстреливали. А одна молодуха так и умерла, свою погибшую дочурку значится к себе прижимая: одной пулей их значится, и порешили. А каково ему было собирать по округе одного ребёночка - ну в клочья разорванного бомбой. Как это понимать!? А этих повешенных возле деревень баб и подростков, скольких мы увидели по пути сюда? Их за что? Видишь ли, оккупационные власти заподозрили их в помощи партизанам или окруженце-э-э ...
Горло рассказика сдавил спазм, и он ненадолго замолчал: не в силах с ним справиться. Затем, кое как прочистив горло, продолжил осипшим голосом.
– Как вспомню эти рассказы, или страшные виселицы, так кровь в жилах стынет и скулы сводит. Ни дай бог, этот треклятый немец до моего Батайска дойдёт? До моей семьи эта нечисть доберётся. Это пока я здесь по кустам прятаться буду. Вот и накатывает на меня. ...
Солдат обречённо махнул рукой, в его голосе что-то окончательно надломилось, а на глаза накатила скупая слеза.
Иван молчал. Что он мог сказать этому человеку? Тому, кто своими глазами видел бесчинства творимые фашистами, это когда был у них в плену. И каково после всего этого, ему услышать рассказы о бессмысленных зверствах творимых пилотами люфтваффе. С одной стороны это было мотивацией к борьбе с неприятелем, а с другой стороны, источником жуткой душевной боли - грызущей и без того израненное, измученное сердце солдата.
– Только Вася, мы не по кустам прячемся: в этом ты ошибаешься. Мы как песок с мелкими камушками - тот, который засыпали в двигатель Германской военной машины. Вот об нас и будут ломаться шестерни и винтики этого бездушного агрегата. ...