Просто сказка...
Шрифт:
– Что ж ты, говорю, аспид хищный, понатворил? Теперь я тебе уж точно бока намну.
А он улыбается, довольный очень.
– Сейчас, говорит, сам увидишь, как оно, изобретение греческое, действует.
Гляжу, а у телеги, у колес, обода-от поспилены.
– Это еще, спрашиваю, зачем?
– Это, отвечает, для плавного ходу. Сам посуди. Едешь ты на телеге, и каждое дерево, поперек дороги лежащее, каждый камешек тебя подбрасывает да трясет. Одно сплошное неудобство. А в таком колесе промеж спиц попадает и лежит себе дальше спокойненько. Так что опять - сплошная выгода.
Сомнение меня взяло. Ну не может же так быть, чтобы совсем у человека
А он, тем временем, продолжает.
– Смотри, говорит, - а сам при этом свои слова делом сопровождает, - смотри. Вот подгоняю я телегу, становлю ее прямо над каменьем, дергаю вот за эту кривулину...
Гляжу, а у телеги часть днища - ну ровно ставни оконные распахнулись, только вниз. И дыра порядочная образовалась. Он еще и телегу мою вконеч испортил!
– Это все для удобства, поясняет. Я тут камень-то загодя подкопал, чтобы, значит, время не терять попусту. Вот беру я теперь веревку, что на вороте колодезном намотана, пропускаю ее в отверстие, обматываю камень и - готово!
Пока он все это проделывал, несколько раз темечком приложился. То об створки, то об остатки днища. А что веревкой себя пару раз к камню прихватил - об этом я уж и не говорю.
Закончил кое-как, вылез, взгромоздился на телегу, взялся за ручку ворота и говорил, смотри, мол, как я все сейчас сам-друг сделаю. И начал вращать. Там у него, - я поначалу как-то не заметил, сразу несколько колес разной величины приспособлены были, такие же, как у телеги. Мало того, что без обода, так еще друг за дружку цепляются. Заскрипело все его сооружение, зашаталось, а потом гляжу - и глазам своим не верю. Начал потихоньку камушек подниматься, подниматься, да и выполз из земли окончательно. Разинул я рот, ничего не понимаю. Только и смог что спросить: а как ты на телегу-то его полодить сможешь, - ведь она у тебя без дна.
А ты не беспокойся, отвечает. У меня там засовы специальные сделаны. Замкну я их, вот и окажется телега прежняя, то есть с днищем. И, чтобы показать, как он все это обстряпать собирается, он возьми да и выпусти ручку ворота из рук.
Повернулась она разом в другую сторону, да такого тумака прямо в грудь этому горе-греку выдала, что он на сажень от телеги отлетел. Камень опять в яму бухнулся, а телега своими чудо-колесами уж и не упомню, на сколько в землю ушла.
А он не унывает. Это ничего, говорит, сейчас охолону маленько, и все как надо сделаю. Да только я ждать не стал, плюнул, да и пошел себе восвояси...
Иван Иванович замолчал. Молчали и остальные. Затем царевич осторожно поинтересовался:
– А как же так случилось, что ты здесь живешь, а он в твоем зам... тереме? Может, того, тебе помощь нужна?..
– Да, вишь, место ему понадобилось, для изобретательства. Он и отписал князю, что поскольку он как есть пролетариат, а я деклассированный элемент, - я специально на бересте слова эти мудреные записал, я их не токмо чтобы понять, запомнить никак не мог, - то для восстановления исторической справедливости и пользы государсту, нанесенной его лично деятельностью, а также имея в виду предстоящий расцвет науки в его лице, - такой, что всем чужестранцам завидно станет - требуется расширение его опытной территории за счет уплотнения тех, которые, хоть и сами будучи не чужды научным изысканиям, тем не менее следуют ложным течениям, каковые не сулят в будущем никакого прибытку.
Всю эту длинную фразу Иван Иванович выпалил единым духом, ни разу не запнувшись, после чего остановился
– Послушал его князь, - а как не послушаешь, ежели он излагать так научился, как никто другой, не то что делу, - и издал соответственный указ. Я сюда переехал, а он в мой терем. Только это, я вам скажу, даже и к лучшему. Он там такое вытворять начал, что безопаснее от него на расстоянии держаться. Вот, к примеру, придумал он освещение дому сделать. Не простое освещение, а такое, чтобы ты в одной комнате находился, а свечи разом во всех зажечь мог. Я, говорит, свечной фитиль от свечки к свечку запущу, да и подожгу. Побежит огонек по веревочке, и все свечки по очереди загорятся. Да только опять у него проку, окромя слов, не случилось. Веревочка-то это медленно горит, а коли ее длинной сделать, так на пол все норовит. Он там своими опытами несколько раз пожары устраивал, бороду себе попалил... Так что поблизости к нему находиться - себе дороже... Да что это я, впрочем, совсем вас заговорил, свечерело уже. Пора и отдохнуть, а назавтра с утра что-нибудь придумаем, как вашему делу помочь. Утро - оно вечера мудренее.
– Мудренее, мудренее, - рассмеялась Василиса, никто и не заметил, что она стоит рядом, - да только есть среди вас те, кому ночка темная попривычнее денька светлого. Вот пусть они и исполнят службу, а то, небось, за всю дорогу лапой о лапу не ударили.
Бонифаций смущенно потупился, Аристарх же застенчиво сказал:
– Мы бы и рады службу сослужить, да вот только не знаем как.
– А с этим я вам сейчас помогу, - поманила их в сторону Василиса.
– Ну а ты, - обратилась она к Ивану Ивановичу, - размещай гостей дорогих. Пусть где хотят, там и ложатся; хотят - в горнице, нет - на сеновале.
Гости выбрали сеновал.
Когда Владимир проснулся, солнце еще не успело прогнать ночную прохладу. Царевич плескался около бочки, приткнувшейся к углу дома, Василиса хлопотала около стола, а Иван Иванович что-то ладил в сарае.
Владимир потянулся, попытался рывком подняться - неудобно лежать, когда остальные уже поднялись, - провалился в сено, повернулся, сполз и, весь в прилипших травинках, вышел на двор.
Одновременно с ним раздвинулись кусты, и показались волки.
Один из них (нетрудно догадаться, кто) являл собой высокого тощего грека, со сбившейся туникой и наехавшим на глаза лавровым венком, так что было непонятно, как он может что-либо видеть. На ремне, перекинутом через плечо, на грудь свесилась кифара.
Второй изображал типичного средневекового немца (типичного в том смысле, как они представлены в наших фильмах о Петре Первом), со сбитым, по примеру первого, париком соломенного цвета, в расстегнутом кафтане, в одном башмаке с огромной пряжкой, грязных гетрах и при даже на вид бутафорской шпаге.
Между ними располагался изгибающийся волнами скатанный ковер, явно содержавший что-то внутри себя. Длинный грек, находившийся позади, по мере провисания ковра, делал попытку привести его в строго горизонтальное положение - то есть попросту пнуть. Однако, по причине излишней длины ноги, делал это крайне неловко и неудачно, вместо ковра пиная своего напарника. Тот делал резкое ускорение, ковер вытягивался; "немец" приостанавливался, видимо, желая каким-то образом сообщить своему товарищу о его ошибке и промахе, ковер вновь провисал, следовала новая попытка "выпрямления", и так продолжалось до тех пор, пока волки не оказались около стола и не бросили добыча наземь, под удивленными взглядами застывших зрителей.