Простор
Шрифт:
Прошла ночь. Небо тёмное, как волны Днепра, посветлело, стало свинцово-серым: утро началось затяжным осенним дождём. Тарас возвратился домой, и первое, что он увидел, был сын Витька: он стоял посередине комнаты босой, в одной рубашке и плакал, размазывая по лицу слёзы. Тарас сердцем почуял недоброе. Где же Ганна?.. Почему не одела парнишку?
Как мог, он утешил сына, умыл его и, обняв за вздрагивающие плечи, растерянно осмотрелся:
— А где наша мамка, сынок?
— Н-не знаю… Я встал, а никого нету…
Витька опять приготовился зареветь, но Тарас, стараясь придать голосу бодрость,
— Так я ж с тобой, сынку!.. И мама скоро придёт. Куда только могла она уйти в такую рань?..
Ещё раз оглядев комнату, он заметил на столе клочок бумаги. Тарас кинулся к столу. На клочке этом было написано: «Не подхожу тебе — ищи другую. На тебе тоже свет клином не сошёлся. Витьку тебе оставляю, присматривай за ним».
Даже подписи не было в этой прощальной записке.
Тараса словно кипятком обдало. Он опустился на стул, сжал ладонями пылающий лоб. Витька, жавшийся к отцу, тронув его за локоть, захныкал:
— Папка!.. А куда мне теперь игрушки складать?..
Тарас поднял голову, взглянул в угол, где обычно находились пустовавшие чемоданы, которые Ганна уже давно отдала сыну под игрушки. Чемоданов не было.
И хоть чувствовал Тарас, что случилось непоправимое, он не хотел в это поверить. Оставив сына на попечение соседки, тётки Параски, он бросился искать жену. Но Ганны и след простыл. В селе её не было, и никто не видел, как она уезжала, не знал, куда уехала. Она покинула дом ночью, воровато, боясь показаться на глаза людям, и это говорило о том, что больше она не вернётся.
Витька встретил отца вопросом, которого так страшился Тарас:
— А где мамка?
Что ответить сыну? Сказать, что мамка его, презрев святые обязанности, погналась за беспечным счастьем, неверным, как огни на болотах, и бросила и сына и его, Тараса?
Нет, сын не должен знать правды. Силёнок у него ещё маловато. Всю тяжесть их общего горя Тарас должен взять на свои плечи. Жизнь и раньше его не баловала, а теперь обрушила на него новое испытание.
И опять, как тогда, когда стоял он над грудой почерневших камней, останками былого счастья, в глазах его не было слёз. Он погладил мягкие Витькины волосы и, удержав вздох, сказал:
— Уехала наша мамка, сынок… Недужилось ей, так врачи послали лечиться далеко-далеко, к синему-синему морю…
— Такому, как в сказке?
— К такому, как в сказке… Так что, Витек, придётся нам пока жить одним. Да ведь ты у меня большой, выдюжим как-нибудь, а?..
— Выдюжим! — солидно подтвердил Витька. — Только бы мамка поправилась. А я буду кур кормить. И в магазин ходить.
Тарасу защипало глаза. Он оглядел худенькую фигурку сына, серьёзное его лицо с нахмуренными бровями и молвил с грустью и гордостью:
— Хозяин растёт!.. Не пропаду я с тобой.
Взрослому легко обмануть ребёнка, и Витя даже не заметил, как сорвался у отца голос.
С той поры и затуманились ясные, голубые глаза Тараса едкой, как дым, печалью.
В первые дни после ухода Ганны он бродил по селу сам не свой. Всё валилось из рук. Казалось, только сын и привязывает его к жизни. Улучив свободную минуту, Тарас торопился домой, кормил Витьку, читал ему книжку, играл с ним. Завидев отца, Витька бежал навстречу, повисал у него на шее, болтая босыми
А по вечерам, уложив сына спать, Тарас подолгу смотрел на фотографию Ганны в деревянной узорчатой рамке, пытался понять, почему же она. ушла. «Ганна, Ганна! — иной раз говорил он. — Ну, чего тебе не хватало?»
Стараясь отвлечься от мрачных раздумий, он работал со злым, яростным усердием. Но через день-другой у него опять опускались руки. Тарас исхудал, под глазами появились голубые тени, щёки ввалились.
Однажды, вернувшись домой, он не увидел на обычном месте фотографии. Ганны. Витька уже спал, да он и не решился бы притронуться к фотокарточке, которую отец берёг пуще глаза. Взять её могла только тётка Параска, соседка, присматривавшая за Витькой. Тарас сдвинул белёсые брови и отправился к тётке Параске. Та сразу догадалась, зачем он пожаловал, и, вздохнув, упрямо сказала:
— Не отдам карточку. Видела я, как ты сидишь перед ней, будто перед иконой, рану свою солью посыпаешь. Погляди, на кого похож! Кожа да кости!.. Лицо-то как почернело! Ты бы хоть о сыне подумал. Каково ему видеть, как отец тает, будто от болезни какой…
— Что делать-то, тётка Параска? — с тоской спросил Тарас. — Я и вправду как больной… Хочу взять себя в руки, да не выходит.
— Ты ещё слезу пусти! — рассердилась соседка. — Такой удалый хлопец, войну, прошёл, в руках силищи на двоих, а из-за какой-то, прости господи, вертихвостки совсем расквасился. Да она не стоит тебя!.. Чтобы сына бросить, от такого мужа уйти — это ж камнем надо быть, а не человеком! А камень как ни украшай, он так камнем и останется… Ушла она, и бог с ней, считай, камень с тебя свалился. Радоваться тебе надо, а не нюни распускать!
— Вот беда-то, тётка Параска, — криво усмехнулся Тарас, — она, может, и камень, да у меня сердце не каменное…
Соседка поглядела на него с участием и вдруг предложила:
— Уехать бы тебе, Тарас. Знаю, нелегко родное гнездо оставлять, да уж больно много горя у тебя тут было. А земля у нас большая, и люди повсюду хорошие, глядишь, и помогут тебе забыть о твоей Ганне. И Витек на новом-то месте не так будет скучать о матери. Поезжай, Тарас!..
Тарас послушался совета соседки. Он списался со своим бывшим фронтовым командиром, Игнатом Фёдоровичем Соловьёвым, и. вскоре, забрав сына, подался в Казахстан.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
ЧЕЛОВЕК ПРИШЁЛ В СТЕПЬ
Несколько дней после первой поездки на озеро большая группа проектировщиков и будущих совхозных работников напряжённо трудилась над проектом посёлка. Выезжали на место, спорили, колесили по степи, меряли, прикидывали; потом возвращались в город и усаживались за расчёты.
Соловьёв договаривался с организациями о стройматериалах, оборудовании, транспорте. На первых порах город выделял большой отряд строителей, шофёров, трактористов, которые до приезда добровольцев-целинников должны были подготовить строительные площадки, возвести необходимые сооружения.