Простор
Шрифт:
Вот и прекрасно!.. А я, по правде говоря, беспокоился. Люди вы новые, привыкли к городским удобствам.
— Я не горожанин, — коротко заметил Байтенов.
— Вы разве не в Павлодаре работали?
— Да. Но лишь в последнее время.
Как ни старался Соловьёв разговорить Байтенова, ему удалось только узнать, что тот родился на берегу Балхаша, после окончания института работал агрономом в одном из предгорных совхозов и лишь весной прошлого года был переведён в Павлодар, в областной отдел сельского хозяйства. Доволен ли он был новым назначением, Соловьёв так и не выяснил. «Молчалив, сдержан, — отметил он про себя. — Посмотрим, каков в работе…»
Зато
— Я после института попал на Павлодарский механический завод. Завод большой, технически хорошо оснащённый. Инженер там первое лицо. Но я, видите ли, давно уже задумал диссертацию и материал для неё могу собрать только в совхозе. Кроме того, мне надоела городская шумиха, вечная эта суета и толкотня… Горожанина, — он добродушно усмехнулся над этой неизлечимой слабостью горожан, — всегда тянет на природу. Я вот всю жизнь прожил, в больших городах и пресытился ими; захотелось отдохнуть в сельской тиши, под раздольным степным небом.
— Ну, отдохнуть-то мы. вам не дадим, пообещал Соловьёв, — работы по горло.
Инженер поспешил поправиться:
— Работу в поле я и считаю настоящим отдыхом…
— И тишину вам не гарантирую, — продолжал Соловьёв, посмеиваясь в душе над наивными, идиллическими восторгами городского гостя. — Мы сами нарушим степную тишь! Мы должны разбудить землю.
— Ну что ж, — беспечно согласился Захаров. — Нарушим! Разбудим! Это тоже по мне.
Байтенов не вступал в разговор, но его замкнутость нравилась Соловьёву больше, чем нескромная болтливость инженера. Игнату Фёдоровичу казалось, что, разговаривая, Захаров любуется собой, гладкой своей речью, что восторги его несколько наигранны, а тон слишком самонадеянный. Но он давно взял себе за правило не доверяться первому впечатлению, которое бывает обманчивым. Захаров был молод, а молодости свойственна некоторая самоуверенность. К тому же инженер располагал к себе непринуждённостью своих манер. «Обожду делать выводы, — решил Соловьёв. — Труд — вот лакмусовая бумажка для проверки человеческих достоинств и недостатков». А вслух сказал:
— Будем считать, что сейчас у нас состоялось лишь предварительное знакомство. Как следует узнаем друг друга только в работе. Вы ведь тоже небось гадаете: что за человек наш директор, сработаемся ли мы с ним? Не слишком ли он крут? Не слишком ли сух? Подождём, друзья, а жизнь сама покажет, кто из нас чего стоит. Одно могу твёрдо обещать: свою поддержку, свой совет, если он вам понадобится. И давайте сразу условимся: ежели что не заладится, если почувствуете, что не хватает знаний, опыта, не бойтесь в этом признаться, приходите ко мне. Жить на первых порах придётся в Иртыше, в гостинице, а как поставим первые вагончики и палатки, так переселимся в степь. Не пугает вас такая перспектива?
— Палатки так палатки, — сказал Байтенов.
А Захаров неуверенно пробормотал:
— Гм… Палатки в голой степи… Это даже романтично. Но, надеюсь, это ненадолго?
— Это уже от нас самих зависит. Чем скорее отстроимся, тем скорее справим новоселье. Специалистам мы предоставим квартиры в первую очередь. Вы, кстати, семейные?
— У меня жена — врач, — сказал Байтенов. — Работает в Павлодаре.
— Трудненько вам придётся, — посочувствовал Соловьёв. — Вы в совхозе, жена в городе.
— Она переедет ко мне, как только я устроюсь. Ведь в совхозе будет больница?
— У нас всё должно быть: и больница, и клуб, и ясли… А вы, товарищ Захаров, женаты?
Инженер, замялся:
— Я… видите ли… В общем-то я женат.
— Климат у нас, можно сказать, целительный, — заверил Соловьёв. — На воздухе она, может, быстрей поправится?..
— Нет, — уже твёрже заявил Захаров. — Врачи не разрешат ей жить в совхозе.
— Ну, дело ваше, — сказал Соловьёв. — А сейчас, товарищи, отдохните, мой шофёр проводит вас в гостиницу. Завтра вам снова предстоит трудная дорога. Надо познакомиться с местом, где будет заложен совхоз, прикинуть, где что построить, как разместить тракторные станы. С нами поедут планировщики и первые совхозные работники. Да, да, кадры уже подбираются!.. А раз есть люди, значит совхоз уже существует!
Сначала машина бойко мчалась по широкой ровной дороге, а часа через два свернула на просёлок и принялась так трястись и подпрыгивать на замёрзших колдобинах, что пассажиры то и дело валились один на другого. Всюду ещё лежал глубокий нетронутый снег; лишь узкий просёлок, по которому ковылял «газик», чуть заметно темнел среди белой степи, хмурой от низко нависших туч. Мотор гудел сердито, натруженно, и казалось, то гудит сама степь, возмущённая тем, что кто-то посмел нарушить её безмолвие. «Газик» с трудом продвигался вперёд, и пассажиры добродушно подтрунивали над шофёром:
— Не вывали в снег, Тарас!
Тарас молчал, вцепившись в руль, в его широких плечах и спине чувствовалось напряжение, глаза не отрывались от убегающей вдаль дороги.
— Ты что приумолк, Тарас? — спросил Захаров. — Если что случится, я тебе помогу. Мотор я знаю, как свои пять пальцев!
— Вряд ли Тарасу понадобится помощь — он считается лучшим шофёром, — мягко возразил Соловьёв и, не удержавшись, добавил: — Только не шумит об этом…
Инженер обиделся и замолчал.
Когда приближались к Светлому, из-за туч выглянуло солнце, и степь засветилась чистым и мирным, приветным светом.
— Кажется, прибыли, — сказал Соловьёв, — вон и озеро!
Гребенюк остановил «газик» на самом берегу. Пассажиры, разминая затёкшие ноги, щурясь от сияния снегов, вылезли из машины. Игнат Фёдорович раскинул руки, словно желая обнять весь этот простор, и звонко, с мальчишеским задором крикнул:
— Здравствуй, степь-матушка!.. Здравствуй, озеро Светлое! Здравствуйте, поля совхозные!..
Все засмеялись: и о полях и о совхозе говорить было рано. Вокруг, куда ни кинешь взгляд, разливалось белое половодье снегов — это были места, где редко ступала нога человека. Вдали, в разрывах тумана, который пыталось разогнать утреннее солнце, виднелись вершины неприступных, суровых гор. Перед приезжими матово поблёскивало озеро, затянутое серой ледяной плёнкой и вовсе не оправдывавшее в эту хмурую пору своего поэтического названия.
Степь поражала гнетущей величественностью: казалось, нет ей ни конца, ни края; казалось, нет во всём мире ни городов, ни сёл — нет ничего и никого, кроме путников, стоявших на берегу озера и слушавших тишину. Эта глубокая тишина, царившая в степи, была, пожалуй, ещё величественней, чем сама степь с её грандиозными просторами. Безмолвие степи было подобно молчанию мудреца, погрузившегося в долгое раздумье перед тем, как удивить мир полной великого смысла речью.
И все чувствовали: недолго ещё осталось ждать, когда люди снимут с безмолвной земли обет молчания и произнесут вместе с ней прекрасные слова: «Да здравствует жизнь, да здравствует труд!»