Простой план
Шрифт:
– Но я тоже убийца, Сара. Так что это еще ни о чем не говорит.
– Как только он увидит самолет, он пристрелит вас обоих. Вот почему он хочет, чтобы ты тоже пошел вместе с ними. Так он сможет избавиться от всех свидетелей сразу.
– Если я не пойду, его отвезет Карл.
– И что?
– Следуя твоей логике, как только они найдут самолет, этот парень убьет его.
Сара задумалась. Когда она заговорила, голос ее прозвучал тихо, и в нем угадывались нотки стыдливости.
– Это для нас не так уж и плохо, – сказала она. – Новое убийство, которое он совершит,
– Но, если мы признаём, что этот парень – Вернон, это равносильно тому, что мы подставляем Карла. Это так же мерзко, как если бы нам пришлось убивать его самим.
– Эти двое – единственные, от кого исходит угроза для нас. Только они могут нащупать нить, которая связывает тебя с самолетом.
– А тебя не будет мучить совесть? Если Карла убьют по нашей вине?
– Нашей вины здесь не будет, Хэнк. Я хочу лишь одного: чтобы ты оставался в стороне.
– Но если мы узнаем…
– Что ты хочешь? Предупредить Карла?
– Тебе не кажется, что мы должны это сделать?
– Ну и что ты ему скажешь? Как ты объяснишь свои подозрения?
Нахмурившись, я вперил взгляд в тарелку. Сара была права: предупредить Карла можно было, лишь рассказав ему о том, что мы нашли на борту самолета.
– Может так случиться, что он и не убьет его, предположила Сара. – Это всего лишь наши догадки. Он вполне может забрать деньги и скрыться.
Я очень сомневался в этом; думаю, и Сара тоже. Мы оба сосредоточились на еде.
– У тебя нет выбора, Хэнк.
Я вздохнул. История повторялась – мы опять были вынуждены убеждать себя в том, что выбора нет.
– Как бы то ни было, вопрос остается открытым.
– Что ты имеешь в виду?
– Только то, что мы не выясним личность этого парня до тех пор, пока все не кончится.
Сара задумчиво смотрела на Аманду. Малышка подняла ручонки вверх, и казалось, будто она протягивает одну матери, а другую – мне. У меня даже возникло желание ответить ей пожатием. Но я подавил его, зная, что ребенок лишь расплачется.
– Можно позвонить в детройтское отделение ФБР, – предложила Сара. – И спросить агента Бакстера.
– Уже поздно. Офис, должно быть, закрыт.
– Дождемся утра.
– Я встречаюсь с ними в девять. Вряд ли офис откроется раньше.
– Задержи их на какое-то время. Я позвоню в Детройт из дома, а ты перезвонишь мне с работы.
– А если выяснится, что такого агента не существует?
– Тогда ты откажешься от поездки. Скажешь Карлу, что я только что позвонила тебе из дома – заболел ребенок, и тебе нужно срочно вернуться.
– А если существование агента Бакстера подтвердится?
– Ты поедешь с ними и выведешь их к самолету.
Я нахмурился.
– В любом случае мы рискуем, так ведь?
– По крайней мере, все прояснится. Период ожидания закончился. Теперь следует быть готовыми к стремительному развитию событий.
Аманда негромко взвизгнула, словно напомнила о себе. Сара склонилась над люлькой и коснулась руки дочурки. Ужин так и стоял передо мной – холодный и уже несъедобный.
– Скоро
Вскоре после полуночи я открыл глаза, разбуженный возней Аманды. Обычно перед тем как разразиться безудержным плачем, она в течение нескольких минут тихонько гукала, покряхтывала, икала. Вот и сейчас я услышал эти знакомые звуки, напоминавшие холостой ход автомобильного двигателя, за которыми вскоре должен был последовать пронзительный душераздирающий вопль.
Я выбрался из-под одеяла, прошел босиком через всю комнату и вытащил девочку из колыбельки. Сара спала на животе, и стоило мне ускользнуть, как она тут же притянула к себе мою подушку.
Я постоял возле люльки, укачивая Аманду на руках и нашептывая ей ласковые слова, однако утихомирить ее было не так-то просто; моих увещеваний ей явно было недостаточно, и она оповестила меня об этом, издав громкий утробный звук, похожий на продолжительную отрыжку, так что мне пришлось спешно перенести ее в комнату для гостей, пока дочка не разбудила свою маму. Я взгромоздился вместе с ней на кровать, укутав нас обоих одеялом.
Я начинал находить удовольствие в этих ночных бдениях. Это было единственное время суток, когда я мог наслаждаться близостью ее хрупкого тельца. Днем, когда я прикасался к ней, малышка тут же заливалась плачем, и только по ночам я мог держать дочку на руках, гладить ее личико, нежно целовать в лобик. Только ночью мне удавалось успокоить ее и убаюкать.
Ее постоянный плач угнетал меня, вызывая ощущение собственной вины. Стоило мне остаться с ней наедине, как Аманда тут же закатывалась в крике. Педиатр, наблюдавший девочку, и сам не мог сказать с уверенностью, когда же придет конец этим истерикам, хотя и заверял нас в том, что явление это временное, – так проходит адаптация чувствительной детской психики к окружающей обстановке. К его доводам я относился с пониманием, и все-таки, несмотря на все мои попытки не поддаваться эмоциям, не мог избавиться от двойственного чувства, которое рождали во мне капризы дочери. Испытывая к ней нежность и жалость, я в то же время не мог подавить в себе вспышки отвращения. Мне казалось, что ее плач – не что иное, как проявление дурного характера, врожденной нервозности и раздражительности, и Бог наградил ее этим в наказание мне. Девочка словно отказывалась принимать мою любовь.
Не знаю, чем объяснить, но по ночам эти тревожные симптомы исчезали. Аманда тянулась ко мне, и меня переполняла любовь к ней. Я склонял голову к ее личику и впитывал нежный, душистый аромат ее тельца. Я прижимал малышку к своей груди, и ее ручонки пощипывали мою кожу, ощупывали нос, глаза, уши.
– Шшш, – тихонько приговаривал я и шептал ее имя.
В комнате было холодно и темно. Дверь я оставил открытой, и в ее проеме просматривался холл. Казалось, его голые белые стены светятся в темноте.