Протекторат
Шрифт:
— Ну… в общем, да, — подтвердил Конте, стараясь скрыть свое удивление.
По губам адмирала скользнула едва заметная улыбка.
— Я не наводил специально справки. Просто догадался. Вы далеко не первый в Корпусе, кого жена бросает из страха остаться вдовой. — Он хмыкнул. — Как раз два года назад вам предлагали перейти на штабную работу, в отдел планирования операций, однако вы отказались и попросили оставить вас в Девятом флоте. Насколько я понимаю, это и явилось последней каплей, переполнившей чашу терпения вашей жены.
Конте неохотно кивнул.
— Совершенно верно, адмирал. Когда я получил это предложение, Элеонора предъявила мне ультиматум,
— Такой выбор повлиял положительно на вашу карьеру, — значительно произнес Лоренцо Ваккаро. — Скажу вам по секрету, что предложение перейти на работу в Генеральный Штаб было своего рода испытанием, которые вы успешно выдержали. Однако сейчас ваше положение оказалось под угрозой. И беда ваша даже не в том, что вы допустили ошибку — человеку вообще свойственно ошибаться, особенно в таких критических ситуациях. Самое скверное, что вы продолжаете упорствовать и не хотите признавать ошибочность своих действий.
Конте понял, что ему предлагают компромисс. Очевидно, командование Корпуса, не желая терять столь ценного офицера, готово ограничиться мягким взысканием в обмен на признание вины. Заманчивое предложение, но… Нет, это не для него. Он слишком горд и самолюбив, чтобы идти на какие бы то ни было уступки в вопросах чести. Воспитываясь в офицерской среде, Конте с детских лет усвоил, что признавать свои ошибки дело чести; но та же честь обязывала его до самого конца отстаивать свою правоту, если он в ней уверен. А он был непоколебимо уверен, что действовал совершенно правильно.
— Господин адмирал, — произнес он со всей возможной твердостью. — Я прекрасно понимаю желание комиссии сохранить свое лицо, но, к сожалению, ни чем помочь вам не могу. Вы сами поставили себя в неловкое положение, когда безоговорочно приняли версию контр-адмирала Эспинозы и, не разобравшись в существе дела, поторопились выдвинуть против меня обвинения. Теперь вам и признавать свою ошибку. А моя совесть чиста, Лоренцо Ваккаро хмыкнул и покачал головой:
— А вы действительно дерзкий и самонадеянный молодой человек, полковник. Принципиальность, без сомнения, штука полезная, но следует знать меру… Гм-м. Ну что же… Значит, вы по-прежнему отвергаете все обвинения контр-адмирала Эспинозы?
— Так точно, отвергаю.
— Однако в своих показаниях перед комиссией вы полностью подтвердили факты, изложенные в официальном рапорте Эспинозы.
Конте едва не заскрежетал зубами, вспомнив фарс, устроенный на заседании специальной комиссии. Это было форменное судилище!
— Я подтвердил только факты, адмирал, — ровно произнес он, усилием воли сдерживая гнев. — А факты можно истолковать по-разному. Приняв версию Эспинозы, комиссия отказалась выслушать мои пояснения… — Он на секунду умолк; в его ушах до сих пор звучал сухой, каркающий голос председателя: «Прошу вас придерживаться фактов, коммодор!» — …а мой рапорт на имя командующего Девятым флотом, адмирала Росси, был проигнорирован.
— Я ознакомился с вашим рапортом, — сказал Лоренцо Ваккаро. — А также с протоколом последнего заседания штаба вашей эскадры. Тогда вы назвали Эспинозу тупым, самодовольным ничтожеством, который выслужился от лейтенанта до контр-адмирала лишь потому, что исправно угождал начальству. Я верно вас процитировал?
— Пожалуй, вы даже немного смягчили мои слова, — ответил Конте и разом отбросил свою напускную сдержанность, терять ему было нечего. — Если вы хотите знать мое мнение, адмирал, то Эспиноза и так прыгнул выше собственной головы,
— Это лишь ваши допущения, — заметил адмирал Ваккаро. — Не подкрепленные фактами выводы: «решил», «готов был». Факты же таковы, что наша база на Тукумане в руках противника, а при отступлении — которым, кстати, руководили вы, — погибло триста сорок семь гражданских лиц, я не говорю о потерях среди личного состава эскадры.
— Я не снимаю с себя ответственности за гибель этих людей, адмирал. Я сказал это комиссии, но она сочла мое заявление признанием вины, хотя «быть в ответе» еще не значит «быть виновным» Мое требование провести тщательный разбор операции по отступлению отклонили безо всяких основании. Но если бы… Хотя вы скептически относитесь к допущениям, я все же настаиваю на том, что, если бы эвакуация колонистов была начата вовремя, нам удалось бы избежать человеческих жертв. А что до базы, то ее потеря была неизбежна. Одна эскадра, к тому же основательно потрепанная в предыдущем сражении, не в силах противостоять целому флоту. Вице-адмирал Капачи это понимал и накануне своей гибели отдал распоряжение приготовиться к эвакуации на случай, если атаковавшая нас эскадра окажется лишь первой волной массового вторжения. Так оно и получилось.
— Стало быть, вы утверждаете, что контр-адмирал Эспиноза нарушил приказ командующего — пусть к тому времени уже погибшего?
— Нет, приказа об эвакуации не было. Был лишь приказ подготовиться, который формально ни к чему не обязывал.
— Понятно. — Адмирал Ваккаро поднялся, жестом удержав в кресле собеседника, а сам неторопливо подошел к окну и устремил задумчивый взгляд в лазоревое небо Терры-Сицилии. — Из всех выдвинутых против вас обвинений, полковник, — произнес он, не оборачиваясь, — самое серьезное, разумеется, обвинение в мятеже. Что вы на это скажете?
— Я невиновен. Мои действия подпадают под статью 26 Устава о неподчинении преступным приказам
— То есть приказ вступить в бои с превосходящими силами противника вы расценили как преступный?
— Никак нет, адмирал, — хладнокровно парировал Конте и даже сам удивился своей спокойной реакции на это едва завуалированное обвинение в трусости. — Преступным было решение не проводить эвакуации колонистов. А я, как старший по должности офицер эскадры, был обязан воспрепятствовать преступным действиям командующего. Поэтому я приказал арестовать контр-адмирала Эспинозу, принял на себя командование и отдал распоряжение о немедленной эвакуации.
— А теперь вы не сожалеете о своем поступке? Конте отрицательно покачал головой:
— Я сожалею лишь о том, что не сделал этого сразу, а потратил драгоценное время, отговаривая Эспинозу от его безумной затеи. Если я в чем-то и виноват, так это в нерешительности, которая в итоге привела к гибели четырех сотен человек. Мне следовало…
— Не берите на себя слишком много, полковник, — перебил его адмирал Ваккаро, возвращаясь на свое место. — Это вина верховного командования, в том числе и моя, что среди офицеров Корпуса еще много таких ослов, как контр-адмирал Эспиноза. Из-за них страдает престиж Протектората и гибнут мирные люди, которых мы обязаны защищать