Против течения
Шрифт:
Со временем стало появляться чувство превосходства над «грязным, прокуренным человечеством», над «трупоедами». «Если я захочу», — говорил Юра, — «то проголодаю и 40 дней». Он садился в лотос, медитировал, поднимал «кундалини». Но, увы, оно, наверное, провалилось в пятку. Просыпалась неведомо откуда взявшаяся агрессия, сексуальность, бесцеремонность к близким людям, грубость. Попытки сдержать этот поток искусственно приводили, как по писаному учению 3. Фрейда, к физиологическим нарушениям. У Юры нарушилось нормальное пищеварение. Усугубилось эго, развилось чувство своей исключительности. Восточные учения уводили прочь от людей, от Бога, который в них трактуется как некий Абсолют, а в очеловеченном виде в весьма непонятных нам образах. Душа не получала мира, смирения,
Мы учились на своих ошибках. А потом вдруг появилась фотоплёнка с книгой «История русской святости», затем с книгой о старце Силуане, в православной концепции которого важное место занимает любовь к врагам и смирение. Книг, которые нынче свободно лежат на полках, не было и в помине. Мы сами печатали многое с фотоплёнок или покупали так называемый самиздат: книжки напечатанные на пиш. машинке и переплетённые. Бывало, что доставался какой-нибудь 3–4 экземпляр, совсем мутный. Читали, впитывая драгоценные строчки, роднились с ними. В них словно влилась наша жизнь, её выстраданный глубокий смысл. Большим счастьем было то, что дома у нас имелась своя Библия, 1910 г. издания. И Ветхий и Новый Заветы. Книга моей бабушки Нины Павловны Лузиной. Её Юра читал постоянно. Маленькие дореволюционные книжечки тётушек, Ольги и Серафимы, подаренные нам, хранились бережно. Это были книжки о Ксении Блаженной, молитвенники на церковно-славянском языке. Помимо этого ряд художественных книг, тоже дореволюционных изданий. До сих пор выполняю Юрины задания по переплёту и восстановлению этих книг.
В начале 80-х мы стали ездить на Смоленское кладбище к часовне Ксении Блаженной. Есть слайд, где Юра стоит на коленях у часовни. Недалеко от неё мы посещали могилы моих прабабушки, прадедушки и прапрадедушки, людей духовного звания. А ещё мы ездили в Вырицу к храму Святых Первоверховных апостолов Петра и Павла, где не так уж давно служил мой дедушка и где прошло моё детство.
В начале 80-х христианская тематика проникает в творчество Юры и освещает его. Вообще эти годы — духовный и светлый этап нашей совместной жизни.
Теперь хочется сказать несколько слов о жизненных установках Морозова. Главная из них — это независимость и самостоятельность во всём. Быть самодостаточным, не одалживаться, не просить. Не выпячивая себя, не рекламируя, заслужить уважение делом, мастерством, поступками. Но наряду с этим — такие качества, как способность пускаться в авантюры, вдруг бросить всё, начать что-то новое, необычное, если больше не вдохновляет прежняя концепция. Таков был эксперимент с путешествием «в Шамбалу», агни-йогой. Тогда мы продали все Юрины аппараты, массу книг, с трудом добытых по антикварным магазинам. Все деньги отдали шефу агни-йогов! Пустились в путешествие, неизвестно куда с совершенно незнакомыми людьми, вполне авантюристами. А ещё — эксперимент с «суйцами», голодовки, конечно, и любовные авантюры…
Уже в больнице в феврале 2006 г, Юра вдруг сказал мне в свой предпоследний день: «Ну, и жизнь я тебе устроил…» Доказывать ему обратное не имело смысла. То, что я всегда любила его, никогда не променяла бы ни на кого и была счастлива рядом с ним, я думаю, он понимал!
Часто ему было трудно с людьми ещё и потому, что он сразу видел их слабости, ложь, порою мелочность и лень. И он понимал, что не должен их судить, мерить по своим меркам. Оставался им приятелем, знакомым, но не другом.
Он был невероятно терпелив к страданиям, потому что велика была сила духа в этом человеке. Юра никогда не бездельничал — если не работа, то находились домашние дела и, конечно, чтение. Книги… — сколько он их прочёл, впитал, понял. С ним было интересно говорить о прочитанном, о писателях, о замечательных людях. Другому дашь книгу почитать, а он потом возвращает тебе её молча. «Ну, что, ну,
Юра не любил обывателей, бытовых разговоров, сплетен. Как-то я услышала такое утверждение: «Морозов. Так это одиозная личность!» Грустно. Потому что мало кто хотел его по-настоящему понять.
Время, как некий Абсолют, вдруг остановило это великое и необыкновенное сердце, наверное, чтобы запечатлеть навеки его образ!
21. Российское общество
Морозов очень остро ощущал социальную несправедливость любого человеческого миропорядка, российского в особенности, потому что Россия — это наш дом. Здесь он был пессимистом и ни в какой прогресс не верил.
Как-то в 90-е к нам зашёл один знакомый, некий Евгений. Между ним и Юрой завязался спор. Евгений доказывал, что всё в стране меняется, становится лучше, идёт явный прогресс везде, во всех областях нашей российской жизни. И нам плевать на разложившийся нравственно Запад. Пожалуй, со стороны Юрия не было желания доказать обратное, он только удивлялся безмерной наивности своего собеседника, его некомпетентности в ситуации нынешней и исторической в целом. И ещё спустя неделю-две со смехом вспоминал этот нелепый «спор», горячую веру своего собеседника в российское благоденствие в будущем и явный «прогресс» в настоящем.
Своё отношение к российскому быту, телевидению, «культуре» населения, в том числе и музыкальной, он выплеснул в «Подземном блюзе», в романе «Если бы я не был русским», «Парашютистах», «Зоне возврата» и «Налево от вечности». Он не верил в возможность существования антикоррумпированного, справедливого общества в России. Его мировоззрение выстрадано временем, проверено на личном опыте, проанализировано.
Да. Если бы он родился на Западе, его судьба как музыканта была бы совсем иной. Он не прозябал бы всю жизнь в безвестности и нищете. Но, с другой стороны, там, на Западе, скорее всего, он и не стал бы тем Юрием Морозовым, который нам дорог и близок. Как не было бы произведений А. Солженицына без ГУЛАГа, Набокова без лишения его Родины и т. п.
Почему Юра не уехал из России? Ну, потому что в молодости (60-70-е годы) это было нереально для мальчика из провинции, ещё никем не ставшим. А потом пришло творчество, которое захватило его без остатка. И даже цели такой, куда-то бежать, не ставилось. В 90-е и 2000-е — не знаю, почему. Наверное, мог что-то придумать. И запретов уже давно на поездки не было. Но, может быть, мы, его близкие, были ему дороги — мать, Дмитрий, И.П., я… А ещё уже наступала болезнь.
В России он ценил прежде всего историю русской святости, русский язык и всё великое в творчестве, что уже свершилось — русских классиков литературы и живописцев. Он всё это по-настоящему знал и высоко ценил. А ещё любил нашу природу. Переживал за неё, мыслил экологически. Народ русский ругал и выводил в книгах во всём его абсурдном идиотизме (вспомним рассказ в «Если бы я не был русским», «Вовка Глухой»), но на самом деле очень жалел, был всегда отзывчивым, если в его силах мог помочь и незнакомым людям, и животным. Помню, как мы отмывали от мазута чайку, найденную на берегу Невы, таскали домой подранных кошками голубей… Для Мустеньки он хотел сделать на даче в Васкелово железный сетчатый забор, чтобы ей не угрожало нападение собак. 2004 год. Ему уже нельзя было поднимать никакие тяжести. А он привёз на велосипеде из магазина у вокзала тяжеленную металлическую сетку для такого забора.
В нём жила удивительная обязательность, ответственность, добросовестность во всех делах. А ещё он никогда не опаздывал на встречи с людьми любого ранга.
Я помню, как Юра восхищался нашими большими музыкантами, каким-то всемирно известным квартетом скрипачей, которые, приходя в Капеллу на запись, здоровались за руку с вахтёром, гардеробщиком, спрашивали их о здоровье, жизненных делах. И как, в отличие от них, вваливалась на студию некая звезда сов. эстрады, и уж, конечно, пройдя, не замечая, мимо всякой мелкоты, посылал инженеров студии грамзаписи за пирожками.