Против всех
Шрифт:
— Почему не пришла на прививку, старая грымза? Тебя же два раза предупреждали.
— Чихала я на ваши предупреждения. — Тарасовна, побагровев, наклонилась вперед, будто собиралась забодать «покойника». — Тронете хоть пальцем, Харитон вас из-под земли достанет.
«Дракон» за ее спиной подавился хриплым смешком, а «покойник» сунул в рот сигарету.
— Эх, маманя, — заметил с оттенком сочувствия. — Крутая ты баба, а так ничего и не поняла в этой жизни… На, подпиши документ. Учти, нам все равно, подпишешь или нет, а тебе подыхать будет легче.
Положил
Тарасовна смотрела в глаза «покойнику» и все больше багровела. Опытная медсестра, Анечка понимала, что у бедной женщины скакнуло давление, но не знала, как помочь. Сидела ни жива ни мертва. Ни разу в жизни ей не было так страшно.
— Отпустите девочку, — попросила Тарасовна. — Она-то вам зачем?
— Будешь подписывать или нет?
— Со старухой, наверное, справитесь, соколики приблудные, но Харитона вам не одолеть.
— Возьмем и Харитона твоего, — беззлобно заметил «покойник». — Куда он денется. Твои же сыночки сдадут. И подпишут за тебя все, что надо.
Анечка нашла в себе мужество, пискнула:
— Ой, Прасковья Тарасовна, да подпишите им чего просят. Я вас умоляю! Вы же видите, какие это люди. Подпишите — и они уйдут.
— Ишь ты, — ухмыльнулся «покойник» могильной ухмылкой. — Телка безмозглая, а понимает лучше тебя.
Тарасовна сказала:
— Нет, детка, они не уйдут. Они по мою душу пришли.
— Тоже верно, — согласился «покойник». Его товарищ важно изрек:
— Хватит с ней канителиться, Троха. Зачитай приговор.
Тарасовна обернулась к нему.
— Приговор? Это чей же?
Ответил опять «покойник»:
— Приговор самый натуральный, от властей. Это ты грабила народ безнаказанно, у нас все по закону.
Тарасовна была ошеломлена не меньше, чем Анечка.
— У вас? По закону?
— А ты как думала? Мы не бандиты. Значит, так. — Жестом фокусника «покойник» достал из кармана пиджака еще один, свернутый в трубочку листок и начал читать, хотя Анечка видела, что бумага чистая и даже без печати и без слова «декларация». — Первый пункт: неуплата налогов… Тебе же, бабка, добром говорили, отдай пятьдесят процентов и живи спокойно. Не захотела… Второй пункт: валютные спекуляции… Ты почему счет закрыла в «Альтаире» у Монастырского? Из-за бугра калачом поманили? Что ж, пеняй на себя… Третий пункт: захват земельных угодий. Предупреждали, не лезь на Лебяжье озеро. Полезла… Пункт четвертый…
— Может, хватит, сынок? — перебила Тарасовна. — Или не натешился еще?
— Хватит так хватит. По всем статьям наказание одно — высшая мера.
Слушая, как гнусавый «покойник» бубнит по чистой бумажке, Анечка немного успокоилась, решила, что это, скорее всего, какая-то игра, затеянная по незнакомым ей правилам, не может все это происходить всерьез. Так не бывает. Сейчас мужчины рассмеются, суровая будущая свекровь нальет всем по рюмочке вина, и они полюбовно разойдутся, и не ей, несмышленой, судить, какой смысл в этой страшноватой поначалу
Оно и закончилось, но не так, как она ожидала.
— Хоть какой-то стыд у вас есть, — укорила Тарасовна. — Говорю же, отпустите девчонку. Ей-то за что пропадать?
Не ответили. Человек-«дракон» выпустил из рукава черный шнурок, наподобие детской скакалки, и с умным видом накинул его сзади на шею Тарасовны. Потом встал и, перехлестнув скакалку крест-накрест, одной ногой наступил женщине на позвоночник, вдавив ее в стол. Товарищ помог ему, ухватив старуху за уши. Тарасовна прохрипела: «Передай Егорушке…» — но языку нее вывалился, из красного лицо стало сизым, и глаза поплыли Анечке навстречу, как две всплывших из речной глубины серебристых ягоды. В них столько было печали, сколько не выдерживает человеческое сердце.
Анечка охнула и повалилась набок.
Когда очнулась, мужчины прикуривали от зажигалки.
— Надо еще в Центральную заскочить, — сказал «дракон». — Там сегодня вроде выдача.
— А эту куда? — «Покойник» ткнул пальцем в Анечку. — Следом за бабкой?
— С какой стати? Ты ее знаешь?
— Нет, а ты?
— Так чего самовольничать?
— Не здесь же оставлять.
— Никто и не говорит. Забросим по дороге к Рашидову в контору, пусть сами разбираются.
— И то верно. Оттянуться не желаешь? Гляди, какой задок. Сам напрашивается.
— Некогда, брат. Говорю же, выдача в Центральной…
Харитон Мышкин побывал на краю Ойкумены и вернулся в Москву. Он так запутал следы, что сам себя почти утратил прежнего, но славянское, звериное чутье пути, ведущего к родному дому, хранилось в его сердечных нервах, как вечный талисман.
Ранним августовским утром сошел с электрички на Павелецком вокзале и погрузился в смутный гомон Зацепы. Сладкая тягота свидания томила душу. Он видел то, чего не видели другие. Сквозь незнакомое, нелепое нагромождение стеклянно-бетонных зданий, просторных площадей и безликих проспектов память угодливо возвращала к глазам иное Замоскворечье — с низкими кирпичными домами, с густым дребезжанием трамвайных линий, с затейливыми двориками, где можно было затеряться, как в пещерах, и с таинственным ароматом цветущих акаций. Та Москва, которую он помнил по детским впечатлениям, канула в небытие и вместе с нею перенеслись в вечность суматошные, озорные, суровые и веселые люди, когда-то населявшие эти места.
Недолго он грезил, но появилось такое чувство, будто умылся родниковой водой.
В глубине дворов разыскал чудом уцелевший трехэтажный особняк, с облупившимся, как лицо старой проститутки, фасадом, с маленькими окнами и с единственной дверью, казалось, наполовину вросшей в землю, — но пуговка электрического звонка была на месте и клеенчатая обивка на двери точно такая же (или та же самая), что полвека назад. Мышкин и не сомневался, что так будет.
Звонок, правда, не работал, и он саданул в дверь кулаком.