Против всех
Шрифт:
Егорка задумался, загляделся на лазоревую ящерку, застывшую на камне в причудливой, настороженной позе.
— На большие деньги можно много лодок купить, — сказал наугад, — и расставить их по всем притокам.
— Верно, — обрадовался Жакин. — Да не только лодок, кораблей. В годину бедствий, как ныне, можно миллионы горемык на Руси согреть и накормить. Только на самом краю, не раньше. Пока человек на себя самого надеется и не впал в отчаяние, для него любой дармовой кусок — все равно халява. На пользу не пойдет, лишь пуще соблазнит.
— Федор Игнатьевич, — Егорка проследил, как ящерка сдвинулась вверх, словно ртуть перетекла, — вы добрый человек, но вашу утопию я не разделяю. Царство Божие на земле невозможно, и милость к павшим — пустой звук.
— Кто говорил про Божие царство? — вскинулся Жакин, и в очах его вспыхнул юный азарт. — Ты слишком много книжек прочитал, и ум твой поддался искушению слов. Я говорю понятные вещи, а ты слышишь заумное. Коли колодцы с водой отравлены, кто-то ведь должен их чистить. Или нарыть новые. И на это понадобятся денежки. При чем тут царство Божие?
— Кто же отравил колодцы?
— Мы сами и отравили. Когда поверили бесенятам. Русь опять приняла лжепророка за святого воителя. Тебя обманули, Егорка, а ты до сих пор не очухался. Простому человеку не нужны никакие права, кроме тех, кои дала ему природа. Мы все рабы Всевышнего, а не повелители вселенной, как тебе вдолбили.
— Мне никто ничего не вдалбливал. — Егорка тоже привычно разгорячился. — Вы нарочно меня с толку сбиваете, Федор Игнатьевич. Объясните по-простому, почему я должен какие-то ящики охранять? Не хочу сидеть на вашей казне, как Змей Горыныч. Не хочу и не буду. Увольте.
— Не хочешь и не надо. — Жакин успокоился так же внезапно, как воспламенился. Это было в его характере. — Подымайся, сынок. Сейчас костерок запалим, чайку заварим… Иришу разбудим.
— Лодки, колодца отравленные, — продолжал бормотать себе под нос Егорка, поспешая за Жакиным. — Чушь собачья. Мистика. Это вы, дорогой Федор Игнатьевич, книжек начитались, а не я. Я уж забыл, как они выглядят…
Но он напрасно себя уговаривал, завораживал: железный ящик в каменном склепе, наполненный сокровищами, уж никак не привиделся ему из сказки про Али-Бабу. И Жакин опять прав. Отдать казну в чужие руки — все равно что с родиной расстаться.
Анечка Самойлова целый год ждала суженого, но не дождалась. Закрутила городская лихоманка. Да и то: он ушел не попрощавшись и за год весточки не подал. Анечкино сердце долго болело, потому что влюбилась она в Егорку без памяти. Через сколько-то дней, пересилив гордость, побрела к его матушке, известной всему Федулинску бизнесменше Тарасовне. Боялась, но пошла, от страдания сердечного стало невмоготу. Тарасовна, даром что миллионерша, приняла ее ласково и, когда узнала, зачем девушка пожаловала, угостила
Восседала Тарасовна в малиновом кресле, в кабинете своего знаменитого шопа «Все для всех», как султанша, красивая, властная женщина с тройным подбородком и с таким взглядом, какой бывает лишь у выздоравливающих больных.
Путаясь в словах, Анечка кое-как объяснила, что лечила Егорку после несчастного случая, и он обещал дать знать о себе, но куда-то пропал. Как медсестра, она обязана навести справки…
— Будет врать-то, — добродушно перебила Тарасовна. — Втюрилась в парня, так и скажи. Я же мать, со мной хитрить не надо. У тебя родители кто?
Анечка покраснела до слез.
— Обыкновенные люди.
— Чего-то ты больно худая. Жрать дома нечего?
— Почему нечего? Милостыню не просим. Я же работаю.
— Это я поняла. Но ведь в больнице тоже денег не дают.
Под пристально-онкологическим взглядом Анечка совсем стушевалась.
— Иногда дают понемногу. Недавно за декабрь заплатили.
— Мой Егорка что же, жениться обещал?
— Вот еще! Почему обязательно жениться? Мы с ним просто дружим. Он вам говорил обо мне?
Тут и появилось вино из холодильника. А также баночка икры, масло и свежий батон. Анечке показалось, что Тарасовна рада ее приходу. Проболтали целый час, пока бутылку не выпили. Тарасовна рассказала, что Егорка уехал за границу учиться на менеджера, но в какую страну, она сама толком не знает. Мальчонка уродился скрытный, себе на уме — и не то что невестам, но и родной матери не обо всем докладывает. Но сердце у него доброе, жалостливое, коли обещал жениться, то рано или поздно обязательно отзовется.
— Давай так условимся, Аннушка. Ты заглядывай почаще, будем друг дружку извещать. Заодно подкормлю тебя, сиротку. Вдруг захочет от тебя ребеночка. Надо себя в теле держать.
— Об этом речи не было. — Анечка разогрелась от вина, глаза сияли, как два ландыша. — Вы не подумайте, я не навязываюсь. Понимаю, что ему не пара. Просто лечился у нас, вот и подружились на дежурстве.
— Почему же не пара? Не все деньгами мерится. Сердцу не прикажешь. Его отец покойный тоже звезд с неба не хватал. Как пришел в дом в одной рубахе, так в ней и схоронили. Он ведь, Петр Игоревич, царство ему небесное, оборонщик был, как и твои родители. Может, слыхала про него?
— Еще бы. На предприятии его портрет и сейчас висит. Он же герой, хотя и с коммунистическим прошлым.
На прощание Тарасовна подарила полюбившейся девушке роскошную блузку от Кардена, с двумя озорными дырочками для сосков, сработанную, правда, в Турции.
— Гляди, без Егорки не носи, — строго напутствовала.
— Что вы, Прасковья Тарасовна, я и при нем-то застыжусь.
Дома поведала ошарашенным родителям, что познакомилась с самой Жемчужниковой, и те сперва не поверили, но когда показала блузку, испугались.