Противостояние
Шрифт:
Она опустила голову и стала смотреть себе на руки, и он понял, что она старается не разрыдаться, потому что ему это не понравится. На мгновение это разозлило его больше, чем все остальное, и он чуть не в полный голос заорал: Я тебе не отец родной и не муженек! Я не собираюсь о тебе заботиться! Господи Боже мой, ты ведь на тридцать лет меня старше! Потом он почувствовал знакомую волну презрения к себе и удивился этому.
— Прости меня, — сказал он. — Я бесчувственный ублюдок.
— Нет, это не так, — сказала она и шмыгнула носом. — Просто… все это как-то одновременно свалилось
— Да, — ответил он, все еще чувствуя раздражение, смешанное с совсем небольшой толикой презрения. Такова была ситуация, а иначе и быть не могло. Они ведь были посреди всего этого и видели все своими глазами. Умерла его мать, и он присутствовал при этом. Что она, хочет сказать, что у нее более чувствительная натура, чем у него? Все это притворство. Сплошное притворство.
— Попытайся не сердиться на меня, — сказала она. — Я исправлюсь.
Надеюсь на это. Очень надеюсь.
— Все в порядке, — сказал он и помог ей подняться на ноги. — Пошли, прямо сейчас. Что скажешь? Нам надо многое сделать. Ты готова к этому?
— Да, — сказала она, но выражение на лице у нее было такое же, как в тот момент, когда он предложил ей яичницу.
— Когда мы выберемся из города, тебе станет лучше.
— Ты думаешь?
— Конечно, — сказал Ларри искренне.
Спортивный магазин был заперт, но Ларри нашел железный прут и разбил витрину. Завывание сирены бессмысленно огласило улицу. Он выбрал большой рюкзак для себя и несколько меньший — для Риты. Она упаковала туда по две смены одежды на каждого — больше он не позволил. Нет смысла, — объяснил Ларри, — особенно нагружаться. Все можно найти и на другом берегу реки. Она покорно согласилась, и ее равнодушие вновь разозлило его.
После недолгих внутренних колебаний он также взял с собой двустволку тридцатого калибра. Пушка была очень красивой, а на ярлыке, который он сорвал с предохранителя и равнодушно бросил на пол, была проставлена цена в четыреста пятьдесят долларов.
— Ты уверен, что нам это нужно? — спросила она опасливо. Ее револьвер по-прежнему лежал у нее в сумочке.
— Не помешает, — сказал он и ничего не добавил к этому, хотя и подумал про себя о жалкой смерти человека из парка.
— Ах, — сказала она тихо, и по ее глазам он угадал, что она подумала о том же.
— Рюкзак не слишком тяжел?
— Нет, нет. Действительно.
— Да, но у них есть обыкновение становиться тяжелее, когда ты идешь. Когда устанешь, скажи мне, и я понесу.
— Со мной все будет в порядке, — сказала она и улыбнулась. Когда они вновь вышли на улицу, она огляделась по сторонам и сказала: — Мы покидаем Нью-Йорк.
— Да.
Она повернулась к нему.
— Я рада. Я чувствую себя, как будто… я снова маленькая. И мой отец говорит мне, что сегодня мы снова пойдем в поход. Помнишь такие моменты?
Ларри слегка улыбнулся в ответ, вспоминая вечера, когда его мама говорила:
— Тот вестерн,
— Помню, наверное, — сказал он.
Она поправила рюкзак на плечах.
— Путешествие начинается, — сказала она. — Нас ждут приключения.
— Чем меньше приключений, тем лучше, — ответил Ларри.
— Я была на Бермудах и в Англии, на Ямайке и в Монреале, в Сайгоне и в Москве. Но я никогда не ходила пешком, с тех пор как была маленькой девочкой, и папа водил меня и мою сестру Бесе в зоопарк. Пошли, Ларри.
Это была прогулка, которую Ларри Андервуд запомнил на всю жизнь. На перекрестке Пятой и Пятьдесят Четвертой человек висел на фонарном столбе. На шее у него была табличка с одним словом: МАРОДЕР. На мусорном баке (на боках были наклеены свежие афиши бродвейского шоу), нежась на утреннем солнышке, лежала кошка и кормила молоком своих котят. Молодой человек с широкой ухмылкой и чемоданом в руках подошел к Ларри и сказал, что даст ему миллион долларов за право попользоваться женщиной в течение пятнадцати минут. Миллион, по всей видимости, был в чемодане. Ларри снял с плеча винтовку и сказал, чтобы тот отнес свой миллион куда-нибудь еще.
— Разумеется, парень. Не держи на меня зла, договорились? Я ведь только предложил, а за это нельзя обвинить. Удачи тебе.
Они дошли до угла Пятой и Тридцать Девятой вскоре после встречи с этим человеком (Рита с несколько истерическим юмором упорно называла его Джоном Берсфордом Типтоном — Ларри это имя ничего не говорило). Был уже почти полдень, и Ларри предложил перекусить. На углу была колбасная, но когда он открыл дверь, запах гнилого мяса заставил его попятиться.
— Пожалуй, чтобы сохранить тот скромный аппетит, который у меня остался, мне не стоит туда заходить, — сказала она извиняющимся тоном.
Ларри подумал, что внутри можно, наверное, найти какие-нибудь готовые продукты — салями, пепперони, что-нибудь в этом роде — но, натолкнувшись в четырех кварталах отсюда на «Джона Берсфорда Типтона», он не хотел оставлять ее одну на улице даже на короткое время. Так что они нашли скамейку в полуквартале западней от колбасной и съели сушеные фрукты и ломтики бекона. Закончили они трапезу крекерами с сыром и термосом с охлажденным кофе.
— На этот раз мне действительно хотелось есть, — сказала она гордо.
Он улыбнулся ей, чувствуя себя лучше. Просто двигаться, предпринимать любые конкретные действия — это было неплохо. Он сказал ей, что когда они выберутся из Нью-Йорка, она окончательно придет в норму. Находиться в Нью-Йорке — это было все равно что быть на кладбище, мертвецы которого еще не совсем успокоились. Чем раньше они уйдут отсюда, тем лучше. Возможно она снова станет такой же, как в тот первый день в парке. Они дойдут до Мэна по второстепенным дорогам и поселятся в богатом летнем коттедже. Сейчас на север, и обратно на юг в сентябре или октябре. Бутбей Харбор летом, Кей Бискейн зимой. Симпатичный маршрут. Занятый своими мыслями, он не заметил на ее лице гримасу боли, появившуюся в тот момент, когда он встал и повесил на плечо двустволку.