Прототип
Шрифт:
— Условие простое. Я ставлю тебе пиво за то, чтобы ты великодушно оставил меня одного. Немедленно.
— Ты предлагаешь, чтобы я взял твое угощение деньгами?
— Именно. И тут же растворился в нагретом воздухе.
— Тогда это будет два пива.
— В таком случае тебе придется уносить ноги в два раза быстрее.
Солнце не стало дожидаться, чем окончится
— Прототип чертов, — выругался я и, чтобы немного взбодриться, заказал себе второй бокал прохладительного напитка.
Когда я допивал бокал (пивной хмель удивительно рифмуется с легкой печалью), в голове моей сложился рассказ, который я и записал тем же поздним вечером, переходящим в ясную ночь, — после того, как проводил свою подружку, раздражительно напоминавшую Мэрилин Монро, легкомысленно впорхнувшую в информационную эпоху на своих умопомрачительных шпильках, очаровательно не выходящих из моды, как и красивая женская ножка. Вот только концовка опуса мне никак не давалась. Смысл никак не хотел становиться объемным, внутренне противоречивым и распирающим форму изнутри, как это положено смыслу в приличном рассказе. Моим мыслям не хватало решающего штриха.
Пустяковый рассказ ни о чем не отпускал меня, и я, уподобляясь классику жанра (я развалился на просиженном диване, копируя расслабленную чеховскую позу; Антон Павлович интеллигентно пялился мне в спину с фотографии, стоявшей у меня на столе, на котором царил толстовский порядок), позвонил своему давнему приятелю, прозаику Кр. Хорошуну, считавшемуся выдающимся экспертом по части чужих шедевров, — очевидно, потому, что сам давно уже ничего не писал, — и поделился с ним своими соображениями.
— Написал рассказ под названием «Прототип». Впервые позволил себе вставить почти реальную сцену. Представляю, как обидится пострел Григорий. Но он сам напросился. Оцени-ка свежим взором, почитай. Кажется, чего-то не хватает, не могу понять чего.
— Отчего же не почитать? Почитаем, вникнем,
Он напоминал мне меценатствующего купца, в наказание за что-то лишенного буйной брады, — тип, который я, конечно же, никогда не встречал в своей жизни, да и он, разумеется, тоже. Но ведь мы оба читали Островского и Лескова. А также Чехова.
— Знаешь, — сказал мне приятель Кр. Хорошун на следующий день, тяжко дыша в трубку, — больше мне не звони. Прототипом ты сделал меня, не наводи тень на плетень. Только зачем тебе надо было выставлять меня таким идиотом? Не понимаю. Я ведь совсем недавно был в Гродно и позволил себе поболтать о том о сем с одним из твоих собратьев по перу. Что вы за люди такие, писаки? Сплошное вранье. Испорченный телефон. Я ничего не говорил о Лидке, это ты сочинил. А теперь весь город будет сплетничать. Не думал, что ты из числа тех, для кого не существует ничего святого. Кстати, твой собрат видел тебя в Гродно с молодой блондинкой. Ты уже бродишь с ней под ручку звездной ночью в его рассказе. За что боролся, на то и напоролся. Бывай.
Я молча повесил трубку, даже не извинившись. А за что, собственно?
После этого отправился на кухню, где тихо колдовала моя жена (есть такой удивительный тип женщин, в меру умных и в меру хозяйственных, который счастливо подходит писателям): я знал, что меня ждут огненные голубцы под ледяную рюмку водки. Еще нет семи, можно позволить себе плотный ужин. Потом пораньше лечь спать. Завтра, как всегда, будет суетливый, хлопотливый день, после которого останется впечатление напрасно потраченного времени. Если бы не голубцы — совсем беда.
Я ведь тоже был не похож на тот прототип, который грустно развлекался в Гродно с белокурой подружкой. Пиво я, кстати, не люблю. И к блондинкам равнодушен.
Интересно, поверит ли этому жена, если ей при случае шепнет на ухо правдоподобную сплетню ушлый Хорошун?