Проводница
Шрифт:
Это было, наверное, сродни фантомным болям, когда ноет отрезанная нога или рука. Вот, казалось бы, нет на волосах никаких нервных окончаний, а мучительно хочется знакомым жестом запустить пальцы в пышную шевелюру, потеребить, перебрать пряди, взбить пушистую массу на затылке. Но короткий мальчишеский ежик топорщился надо лбом, и от этого было как-то сиротливо… словно вместе с косами Ольга отрезала и кусочек самой себя. Себя прежней, с простыми, понятными, житейскими заботами…
Точно такое же ощущение уже было однажды в ее жизни… Когда? Ольга провела
Сколько ей тогда было? Лет семь? Меньше, чем сейчас Корешку…
Тогда мама привезла ее в интернат в первый раз. Она торопливо поцеловала Ольгу и быстро подтолкнула к воспитательнице. А сама отвернулась и чересчур поспешно пошла в двери, даже не оглянувшись на прощание…
Теперь, спустя годы, Ольга на собственном опыте поняла, что так прощаться легче. Долгие проводы — лишние слезы. А тогда аж сердце зашлось от обиды и несправедливости. Как это?! Мама уходит и даже не хочет еще раз на нее оглянуться?! Толкнула к чужой тетке, как кутенка, и скорее убегает прочь, торопится, чтобы поскорее начать жить интересной, увлекательной жизнью без мешающей, путающейся в ногах маленькой дочки…
Ну и пусть! Ольга была хоть и маленькая, но гордая. Она тоже отвернулась, уткнулась лицом в серую суконную юбку воспитательницы. А потом по-деловому сама взяла ее за руку и потянула за тяжелую дверь, в пугающий, незнакомый длинный коридор…
— Вот и молодец, не плачешь… — сказала воспитательница и погладила ее по голове. — Какие косы у тебя роскошные… Мамка, небось, намаялась такие мыть да чесать…
Оля кивнула. Косы у нее были и вправду что надо. Длинные до самой попы, толстые, с пышными новыми бантами. И она не могла понять, почему воспитательница и еще какая-то тетка в белом халате начали расплетать их, да еще вздыхать и причитать при этом.
Воспитательница усадила ее на стул посреди небольшой комнатки с крашенными белой краской стенами. Все вокруг тоже было белым: белая марля на окне вместо занавески, белые шкафчики с красным крестом, белая кушетка с белой простыней. Одну такую простыню набросили Оле на плечи и тщательно укутали руки, оставив только торчащую голову и распущенные волосы.
— Ох и жалко… — сказала тетка в белом халате. — Если бы не педикулез…
— Режь, Аня, не жалей, — ответила воспитательница. — Ты их, что ли, мыть будешь? А расчесывать? У меня на тридцать человек полчаса на одевание, а здесь ее одну надо полчаса заплетать.
— Да… И не дай бог, вшей подхватит. Как потом лечить?
— Вот-вот, все одно тогда стричь придется.
Тетка в белом халате взяла огромные блестящие ножницы, захватила в ладонь толстую прядь с затылка, подняла ее вверх и чикнула под самые корни.
Оля сидела на месте, боясь шелохнуться, ни жива ни мертва от страха. Страшно было от непонимания и неопределенности. Она не представляла себе, что ее здесь ждет, не знала, как она теперь будет жить тут одна, среди этих чужих, странных людей, которые делают с ней что-то непонятное. И кто такой этот «Педикулез»,
Но мама ушла, некому было за нее заступиться, и Оля зажмурилась и сжала кулачки, больно впившись ногтями в ладони, чтобы не заорать и не разреветься. Почему-то ей казалось стыдным показать себя здесь трусихой. А может, она интуитивно чувствовала, что попала в такое место, где трусить не полагается, где не выживешь без крепко сжатых кулаков и стиснутых зубов…
Пряди падали на пол одна за другой… Солнце заглянуло в окно, и они вспыхнули рыжим золотом, словно волшебный ковер под ногами.
— Красота какая… — вздохнула воспитательница и провела жесткой ладонью по стриженой макушке. — Ничего, детка, отрастут… Волосы не зубы…
Оле было уже все равно, когда, стряхнув с простыни последние прядки, ее раздели до трусов, поставили на весы, потом к доске-ростомеру, а потом взяли и унесли куда-то ее домашнюю, нарядную одежду. Взамен тетка в белом халате выдала ей стопку чего-то серого, в вылинявший цветочек, пахнущего хлоркой и карболовым мылом.
Серая майка с вытянутыми плечиками, уродливая блузка на пуговках, черно-серая юбка ниже колена, которая балахоном собралась вокруг тоненького тела. Оля глянула на себя в зеркало и не узнала.
Это была уже не она. Это стояла перед ней знакомая по сказкам девочка-сиротка, которую брали в дом чужие люди для тяжелой работы. Сироток били, их плохо кормили, выгоняли на мороз… И Оля поняла, что реальная жизнь для нее закончилась, и она неизвестно за какие провинности вдруг попала из реальности в злую жестокую сказку…
По ночам ей снились пожары, взрывы, крики, снился Корешок, и Ольга всхлипывала тогда во сне от тоски и нежности… только Никита ей не снился ни разу.
Наверное, сердце ее ожесточилось, в нем не стало больше места для романтической девчачьей влюбленности, потому и Никита не появлялся.
Ольга просила девчонок слушать новости по телику, и потом жадно расспрашивала, что произошло. Она ждала, не скажут ли о том, что пойман виновник московских взрывов. Ей так хотелось самой лично увидеть на экране противное, злое лицо парня с ястребиным носом, который получал на Каланчевке страшный груз… Но время шло, а никто ничего не объявлял… Да похоже, что никто никого и не ловил…
Только сказали в новостях, что, дескать, в Рязанском доме была вовсе не взрывчатка, а обычный сахар. Просто ФСБ проводило учения, проверяло бдительность жителей и отрабатывало мобильность эвакуации.
«Какой сахар? Что за чушь? — хотелось крикнуть Ольге. — Разве сахар горит?» Но она благоразумно молчала. А перед глазами стояли впечатавшиеся в память кадры: тонкая змейка рассыпанного на асфальте перед рязанским домом порошка, бегущий огонек и вспышка… Точно такая же, как и та, на Каланчевке, когда она проверяла содержимое своего пакетика…